Всем привет. Попробую здесь размещать перевод книг. Начать хочу с Конни Хокинга. Также подписывайтесь на канал в телеге t.me/basketpolka

«Foul! История Конни Хокинса» — это история одного из самых ярких и трагических талантов американского баскетбола, которому пришлось годами доказывать право играть на высшем уровне. Конни Хокинс вырос в бедном Бруклине 1940–50-х, на уличных площадках, где баскетбол был не просто игрой, а возможностью вырваться из гетто. Невероятный талант сделал его школьной звездой и привлёк внимание сотен колледжей, готовых на всё ради будущей суперзвезды. Но за красивыми обещаниями скрывался мир денег, подпольных ставок, вербовщиков и договорных матчей, в который восемнадцатилетний Хокинс оказался втянут почти случайно. Читатель увидит американский баскетбол задолго до многомиллионных контрактов, глобального телевидения и современной NBA — эпоху переполненных уличных площадок, первых больших звёзд и студенческого спорта, где правила нарушались едва ли не чаще, чем соблюдались. Это одновременно биография великого баскетболиста и жёсткий рассказ о том, как спортивная система использовала молодых игроков, особенно чернокожих ребят из бедных районов. Здесь рядом существуют легендарные нью-йоркские площадки, NCAA и NBA, букмекеры, мошенники, тренеры и подростки, внезапно обнаружившие, что их талант имеет огромную цену. Впереди у Хокинса — скандал, разрушенная репутация и долгая борьба за возможность заниматься единственным делом, которое он действительно умел делать лучше почти всех на свете. Это книга не только о Конни Хокинсе — это путешествие в ту эпоху американского баскетбола, из которой выросла современная NBA.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга об одном спортсмене. Но в то же время она и об американском спорте, потому что едва ли найдётся такая его сторона, с которой Конни Хокинсу не довелось столкнуться лично. Надежды и отчаяние школьных площадок гетто, колоссальное давление соревнований среди старшеклассников, беспощадная борьба колледжей за перспективных игроков, скандалы, связанные с азартными играми, чёрные списки, судебные тяжбы — через всё это прошёл Хокинс. Он выступал за «Гарлем Глобтроттерс» и играл в трёх профессиональных лигах. Он успел побывать и изгоем, и суперзвездой — и в итоге стал человеком по-своему уникальным и проницательным.

Хокинс — живое свидетельство всего того хорошего, что есть в баскетболе. На площадке грация этого гиганта ростом шесть футов восемь дюймов захватывает дух. Говорили, что для настоящего болельщика впервые увидеть игру Конни — всё равно что обнаружить на чердаке потерянного Рембрандта. Хоук по-прежнему остаётся легендой баскетбольных площадок чёрных кварталов, где его имя стало синонимом понятия «уличный баскетболист».

Конни познал и радость личных достижений, и товарищество, которое рождается из общего командного успеха. Спорт принёс ему известность, вырвал из нищеты и впервые позволил почувствовать собственную значимость. Именно гордость Хокинса и вера в свою «игру» — неповторимый стиль, принадлежавший только ему, — помогли ему пережить мучительные подростковые годы, а затем и долгие годы несправедливого изгнания. Даже сейчас его «игра» неотделима от его личности.

Но жизнь Хокинса — это также летопись коррупции, расизма, лицемерия и эксплуатации, ставших реальностью современного большого спорта. Конни мог бы стать величайшим баскетболистом всех времён. Но уже не станет. Хоук провёл восемь лет в чёрном списке Национальной баскетбольной ассоциации, будучи несправедливо замешанным в скандале, связанном с азартными играми. Душевные страдания, отсутствие первоклассных тренеров, соперников высочайшего уровня и должной медицинской помощи оставили глубокие, неисцелимые раны и в психике Хокинса, и в его игре. Кто виноват? Безусловно, правовая система, в которой малограмотный чернокожий подросток не мог добиться справедливости. Но виноваты и бессердечные, привыкшие к вседозволенности администраторы и дельцы, управляющие профессиональным спортом, — люди, раз за разом показывавшие, что владение спортивным клубом, по их мнению, ставит их выше закона.

Когда я познакомился с Конни в январе 1969 года, он всё ещё оставался изгоем. Пять месяцев спустя мне удалось написать статью для журнала Life, которая помогла очистить его имя. Отчасти именно благодаря ей Хокинса допустили в НБА, а его антимонопольный иск против лиги завершился мировым соглашением на миллион долларов.

Пока я работал над статьёй, мы с Конни подружились. Именно благодаря нашей дружбе эта книга и стала возможной. За восемнадцать месяцев, ушедших на сбор материала и работу над книгой, мы провели вместе сотни часов. Часть первого сезона Хоука в «Финикс Санз» я жил в его квартире, а он восемь недель провёл со мной в Нью-Йорке.

Не думаю, что какой-либо другой спортсмен когда-нибудь посвящал столько времени и размышлений книге, написанной другим человеком. И всё же это не книга из разряда «записано с его слов». Конни никак не контролировал её содержание. Я побеседовал более чем с сотней других людей, и Хоук, возможно, согласится не со всеми выводами, к которым я пришёл. Тем не менее Конни был откровенен и честен — во всём.

Хокинс — гордый, ранимый и глубоко эмоциональный человек. Такая откровенность — особенно когда приходилось рассказывать о собственных слабостях и выставлять себя не в лучшем свете — давалась ему нелегко. Но он ничего не скрывал:

— Может быть, это поможет людям лучше понять ребят, выросших там же, где вырос я. И, может быть, многим молодым чернокожим ребятам будет полезно узнать, с какими проблемами пришлось столкнуться мне, — тогда, возможно, им удастся избежать хотя бы некоторых из них.

Конни уже не тот напуганный, невежественный подросток, который признался в том, чего не совершал. Он по-прежнему необразован и во многих отношениях не искушён. Но перед нами умный человек. Его откровенный самоанализ, готовность открыто говорить о тяжёлом детстве и согласие на то, чтобы его слова приводились именно так, как он их произносит (его непоследовательная грамматика не исправлена под «английский белого человека»), свидетельствуют о том, насколько выросла и окрепла его личность.

Я искренне благодарен многим людям. Моим родителям и Сьюзен, которые не позволили мне всё бросить. Уоллесу Эксману — терпеливому редактору, всегда готовому помочь. Джереми Ларнеру и Роберту Вэру — за внимательное чтение рукописи и ценные советы. Барри Стейнбэку и Дэйву Мэнессу из Life, которые рискнули ради того, чтобы первоначальная статья увидела свет. Вивиан Райфф, которая печатала, печатала и печатала.

Спасибо также Эдди Симмонсу, Нэнси Хокинс, Бобу Маккаллоу, Эрни Моррису, Джину Смиту, Сильвестеру Уэллсу, Лену Литману, Джо Гордону, Джиму Маккою, Алексу Медичу, Джеки Джексону, Тексу Харрисону, Винни Брюэру, Уилки Гилмору, Тому Вашингтону, Арту Хейману, Дороти Хокинс, Хауи Джонсу, Тони Бернхарду, Фреду Хокинсу, Полу Сайласу, Билли Каннингему, Артуру Харрису, Эрлу Хокинсу, Скотти Макдональду, Джо Проски, Натану Мейзеру и многим другим, пожелавшим остаться неназванными.

Отдельное спасибо Джо Гилмартину, Дэйву Хиксу, Джиму О’Брайену и Джорджу Киседе за тексты, которые так и просятся на цитаты. Джерри Коланджело, Элу Стефану и всем, кто связан с «Финикс Санз», — за всестороннее содействие. Некоторым людям из окружной прокуратуры Нью-Йорка, чьи имена я не могу назвать, — за то, что они оказались честными полицейскими.

Джо Хакену — за то, что у него хватило смелости рассказать правду.

Ховарду Спектеру, а также Розлин и Дэвиду Литманам — за то, что открыли мне свои архивы и свои сердца.

И больше всех — Конни Хокинсу за то, что он оставался самим собой, и за то, что позволил мне рассказать его историю.

Д. В.
Нью-Йорк
Сентябрь 1971 года

1. ДОЛГОВЯЗАЯ САЛЛИ[1]

 «Из всех, кого я знал в Нью-Йорке, Конни был самым бедным».

— Билли Каннингем, «Филадельфия Севенти Сиксерс»

Полицейские машины, медленно патрулирующие улицы, пропитанные смрадом неубранного мусора. Проститутки и алкаши, толпящиеся на тротуарах возле мрачных кирпичных домов. Тесные, обветшалые квартиры, зачастую без отопления зимой и вентиляции летом, кишащие крысами и тараканами. Предоставленные сами себе дети, ожесточённые подростки с самодельными пистолетами, готовые убить за клочок территории, потому что ничего другого у них не было. Таким было гетто Бедфорд-Стайвесант, где вырос Конни Хокинс. В течение восемнадцати лет он не знал другого мира; здесь начинались и заканчивались его горизонты.

Корнелиус Хокинс родился 17 июля 1942 года, пятым из шестерых детей Дороти Хокинс. В то время Бедфорд-Стайвесант был рабочим районом со смешанным в расовом отношении населением. Но после войны белые начали уезжать, здания ветшали, санитарная служба всё реже убирала улицы, преступность стремительно росла, и Бед-Стай превратился в трущобы.

Он жил на Лексингтон-авеню — в самой заднице гетто, — под путями надземной железной дороги, с которой на улицу сыпалась сажа, а грохот поездов не смолкал всю ночь. Между разваливающимися многоквартирными домами теснились три небольших фабричных здания. На углу находился магазинчик сладостей, куда звонили, когда хотели связаться с семьёй Хокинсов, продуктовая лавка, где девятилетний Конни расставлял банки на полках, и маленький магазин, в котором за двадцать пять центов продавали лёд, потому что электрические холодильники мало у кого были. В соседнем с домом Конни здании муж с женой всю ночь держали подпольный стол для блэкджека. Через дорогу находился бордель.

Семья Хокинсов снимала четырёхкомнатную квартиру на первом этаже дома 86 по Лексингтон-авеню. Перед зданием стояли переполненные мусорные баки. Жаркими летними ночами женщины в лёгких хлопчатобумажных платьях сидели на крыльце, обмахиваясь веерами до самого утра. Номер «86» на входной двери был неровно выведен потёкшей белой краской. Стекло в двери обычно было разбито, а коридор освещала единственная голая лампочка. Штукатурка растрескалась и осыпалась. Деревянные ступени пожирали термиты.

В квартире Хокинсов горячая вода появлялась лишь время от времени. На голых стенах висели только два изображения Христа: одно — простая репродукция, другое — с подсветкой, с глазами, которые словно следили за тобой, когда ты проходил через крошечную гостиную, где спала мать Конни. В квартире было две маленькие спальни. Старшие братья, Фред и Бобби, делили одну кровать в первой. Конни вместе с двумя другими братьями — старшим Эрлом и младшим Рэнди — спал на раскладушке во второй. Когда отопление не работало, мать оставляла плиту включённой на всю ночь, а мальчики спали в пальто. Сестре Конни Лене было тринадцать лет, когда он родился. Она спала в гостиной вместе с родителями и съехала из дома ещё до того, как Хок подрос настолько, чтобы сохранить о ней сколько-нибудь ясные воспоминания.

Когда Конни исполнилось десять, мать купила подержанную двухъярусную кровать. Рэнди, который был на два года младше Конни, досталась верхняя койка. Конни и Эрл спали внизу и дрались из-за единственного одеяла, в которое Конни вцеплялся, когда ему снились кошмары о пожирающих его драконах.

Родители Конни приехали с табачных полей сельской Северной Каролины. Среди их предков были индейцы чероки. Хок думает, что его отец работал где-то на железной дороге. Он вспоминает его как «деревенского мужика», который разводил кур на маленьком пыльном заднем дворе и собственными руками сворачивал им шеи, когда хотел курятину на ужин. Конни помнит, что родители часто кричали друг на друга, особенно когда отец выпивал. Но Исайя Хокинс боялся поднять руку на жену. Фред и Бобби, которые были старше Конни на одиннадцать и шесть лет соответственно, состояли в уличных бандах и умели драться. Отец знал: тронь он Дороти Хокинс — они переломают его пополам. Вот, собственно, и всё, что Конни помнит об отце, кроме одного: когда Хоку было около девяти лет, отец однажды ушёл и больше не вернулся.

Мать Конни была крупной, простой и глубоко религиозной женщиной, которая так и не смогла до конца приспособиться к бешеному ритму и враждебности городской жизни. По воскресеньям она вставала рано, готовила и пела, слушая по радио церковную музыку. Она наряжала младших сыновей — Эрла, Конни и Рэнди — в их потрёпанную воскресную одежду и сажала на автобус, шедший по Гейтс-авеню: двадцать минут езды до воскресной школы при баптистской церкви «Корнерстоун». Конни нравилась воскресная школа, хотя иногда он засыпал прямо на занятиях. Он очень боялся Бога и с энтузиазмом пел в школьном хоре. Но когда ему исполнилось десять, он отказался от приглашения вступить в церковный хор: слишком нервничал при мысли, что придётся петь перед всей паствой.

Мальчики возвращались домой на автобусе, съедали большой горячий обед — самую сытную еду за всю неделю, — а затем вместе с матерью снова ехали в церковь и проводили там вторую половину дня. Так проходили воскресенья Конни до четырнадцати лет. Потом место воскресной школы занял баскетбол.

Когда муж ушёл — и даже позже, когда из-за глаукомы она всё ближе подходила к полной слепоте, — миссис Хокинс изо всех сил старалась сохранить семью. По меркам Бедфорд-Стайвесанта, где дети из распавшихся семей слонялись по улицам и заполняли исправительные учреждения для несовершеннолетних, ей это удалось. Ни у одного из её детей не было серьёзных проблем с законом — пока неприятности не начались у Конни.

Фред был хорошим боксёром-любителем. Местный тренер по боксу по имени Реджи Неро хотел, чтобы он перешёл в профессионалы. Миссис Хокинс хотела, чтобы сын стал проповедником. Фред нашёл компромисс и стал принимать ставки в местной подпольной числовой лотерее[2]. Бобби даже близко не подошёл к окончанию средней школы. Позже он записал несколько пластинок в составе рок-н-ролльной группы.

Когда Хоку было одиннадцать, Фредди женился и переехал в квартиру за углом, на Клифтон-Плейс. Но он часто обедал вместе с семьёй и помогал матери держать младших братьев в узде. Впрочем, миссис Хокинс помощь обычно не требовалась. С ремнём или шнуром от утюга в руках она была страшна.

Семья жила в крайней бедности даже по меркам Бедфорд-Стайвесанта. Конни вспоминает, что всегда играл чужими игрушками. В пасхальное воскресенье, когда большинство соседских ребятишек гуляли по улицам, красуясь новой одеждой, Конни сидел дома и украдкой смотрел в окно: ему было стыдно выходить в своей единственной протёртой куртке и брюках цвета хаки, которые с каждым годом становились всё короче.

— Мы ели, — вспоминает Эрл. — Вот, пожалуй, и всё, что можно сказать.

Но питались они плохо. Миссис Хокинс работала поваром в местном детском саду и умела творить чудеса с листовой капустой или свининой. Но говядина появлялась на столе редко, а иногда почти никакой еды не было вовсе. Братья Хока всё равно росли крепкими и сильными, а Конни был высоким, худым и пугающе слабым.

— Наверное, я всегда был маминым любимчиком, — говорит он теперь. — Когда у неё находилось время, она старалась меня защищать. Называла меня «сладеньким» и «Нелиусом» — сокращённо от Корнелиус. Я был паинькой в нашей семье. И я очень за неё переживал — видел, как тяжело она работает. Когда она что-нибудь мне давала, я чувствовал себя виноватым.

Отец никогда не присылал денег, и, несмотря на то что мать работала, семья постоянно жила на пособие.

— У нас нихрена не было, — вспоминает Эрл. — Но я, Бобби и Рэнди всё время ныли: «Мам, я хочу это! Мам, я хочу то!» А Конни был другим. Он ходил с картонками в ботинках и даже не говорил ей, когда ему что-нибудь было нужно. Он всегда говорил: «У неё денег нет, чего её зря дёргать?»

Братья часто помыкали им и пользовались его безотказностью:

— Они вечно мной пользовались, издевались надо мной. Заставляли ходить за них в магазин. Я уходил играть в баскетбол, возвращался домой — а они уже сожрали мой ужин. Перед своими девчонками они за мой счёт выпендривались, подкалывали меня. Когда мама начала терять зрение, мы все должны были помогать по дому — каждому поручили убирать одну комнату. Мне досталась ванная. Но они убирались так хреново, что в итоге я вычищал всю квартиру, потому что только я делал всё так, как хотела мама. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что иногда они на самом деле не хотели меня обидеть — например, когда Бобби показывал мне карточные фокусы. Но если я не мог понять, в чём секрет, а люди смеялись, мне казалось, что они смеются потому, что считают меня тупым.

Многие дети выходят из гетто жёсткими, сильными и уверенными в себе. Но для Конни, который, возможно, был бы трудным ребёнком даже в самом благополучном пригороде среднего класса, Бедфорд-Стайвесант оказался слишком тяжёлым испытанием. Он был медлительным, застенчивым, его легко было запугать. Окружение лишь усиливало эти черты, а они, в свою очередь, мешали ему приспособиться к этому окружению. Ему были нужны внимание, чуткость, возможно, даже помощь специалиста. Но все вокруг были слишком заняты одним — попытками выжить.

— Пока я не научился хорошо играть в баскетбол, мне в себе вообще ничего не нравилось, гордиться было нечем, — говорит Конни. — Я был тихим и неуверенным в себе. Казалось, у меня вообще нет никаких достоинств. Я стеснялся своей внешности. Мы все донашивали одежду друг за другом. Но братья у меня были низкие и широкие, а я — длинный и тощий, поэтому на мне всё сидело хрен знает как. Мне казалось, что я недостаточно крут, чтобы разговаривать с девчонками.

Школа пугала и угнетала его. Хок пошёл в первый класс школы № 3 — старого кирпичного здания на соседней Бедфорд-авеню. Он был полон предвкушения. Старшие ребята постоянно рассказывали о школе, и теперь туда наконец шёл он сам. Конни уже не помнит, что появилось раньше: отсутствие интереса, чувство стыда или неудачи в учёбе. Но он отчётливо помнит, что не понимал, о чём говорят учителя, и слишком стеснялся спрашивать. В те времена по телевизору ещё не было «Улицы Сезам»[3]. Первые шесть лет своей жизни он не провёл, напевая алфавит.

— Вместо того чтобы учиться, — вспоминает он, — я пытался всё запоминать наизусть, и в голове у меня всё перемешалось. Никто не мог объяснить мне, что надо делать по-другому. Эрл учился не лучше меня. Они с Бобби постоянно прогуливали. Меня всё сбивало с толку. Да и учили там вещам, которые ко мне вообще никакого отношения не имели. В книге для чтения были картинки с маленькими белобрысыми детьми, которые бегали где-то за городом со своей собакой. Я возненавидел школу, ненавидел то, что у меня ничего не получается.

С каждым годом он отставал всё сильнее. Школа № 3 была типичной школой гетто: нехватка учителей, нехватка денег, устаревшее оборудование, переполненные классы и измученные, сломленные учителя, неспособные найти общий язык с морем чернокожих лиц перед собой. На индивидуальную помощь времени не было — тем более на высокого тощего мальчишку, до которого, казалось, ничего не доходит. Конни держал свои страхи в себе и окончательно уверился, что он тупица:

— В классе мне было стыдно. Я никогда не понимал, что происходит. Боялся, что учитель меня о чём-нибудь спросит, потому что никогда не знал ответа. Мне хотелось стать маленьким, чтобы меня никто не замечал. Даже когда я знал правильный ответ, всё равно не поднимал руку: боялся, что ошибусь и все будут смеяться.

Хокинс всегда был самым высоким мальчиком в классе. Других детей его телосложение приводило в полный восторг. В десять лет его рост составлял пять футов десять дюймов — около 178 сантиметров, — а весил он всего 115 фунтов — примерно 52 килограмма. Кисти и ступни у него были огромными, а голова, остриженная почти наголо, казалась слишком маленькой для такого тела. Одноклассники прозвали его «Тощим», «Костлявым» и «Долговязой Салли».

— Я пытался скрыть свой рост — сутулился, — рассказывает он. — И старался побыстрее куда-нибудь сесть, чтобы не бросаться в глаза. В первый день занятий учителя обязательно устраивали целое представление из-за того, что мне приходилось сидеть на последней парте. Говорили: «Эй, ты, высокий! Давай-ка садись в последний ряд, чтобы остальные могли видеть доску!» А все ребята хихикали: «Эта Долговязая Салли с каждым годом всё смешнее выглядит. Если он боком повернётся — вообще не увидишь».

Самым простым способом избежать школьных унижений было просто не ходить в школу. Вскоре Хок превратился в хронического прогульщика. Друг семьи, Сильвестер Уэллс, церковный дьякон, работавший в швейном квартале, вспоминает, как много раз безуспешно пытался заставить Конни ходить на занятия. По выходным Уэллс подрабатывал: ходил по домам в местных жилых комплексах и продавал пироги и торты. Одиннадцатилетнему Конни он платил по три доллара в день за помощь. Однажды во время перерыва на обед Уэллс сказал:

— Конни, бывает, я возвращаюсь домой среди дня и вижу тебя на улице. И до меня тут слухи доходят, что ты не всегда ходишь в школу. Это правда?

Конни кивнул. Глаза его наполнились слезами.

— Я не хочу туда ходить. Эти мелкие всё время надо мной издеваются.

Хоук стеснялся и своих ног. Иногда даже Уэллс не мог удержаться от шутки:

— Конни, если у тебя ноги станут ещё больше, вместо ботинок придётся надевать автомобильные покрышки.

Хоук съёживался и пытался рассмеяться вместе с ним. Но однажды Уэллс перестал над ним подшучивать. В тот день он отвёз Конни и его мать в дешёвый обувной магазин. Конни было двенадцать, и за последний год ноги у него выросли настолько, что кроссовки натирали ему волдыри. И всё же он не хотел покупать новые.

— В магазине, — вспоминает Уэллс, — Конни просил продавца приносить ему обувь слишком маленького размера. Потом пытался втиснуть в неё ногу. Даже та пара, которую он в конце концов купил, была ему мала. Потом, уже на улице, в машине, я увидел у него в глазах слёзы.

— Конни, не надо покупать обувь, которая тебе мала, — сказал ему Уэллс.

— Надо, — всхлипнул Конни. — Все смеются над моими ногами. А они всё растут и растут.

— Послушай, ты высокий парень, — сказал Уэллс. — С твоим ростом ты бы нелепо выглядел с маленькими ногами.

— А я и высоким быть не хочу, — разрыдался Конни.

Когда Конни не мучился от стыда, он боялся. Улицы Бед-Стая пульсировали насилием. Это была эпоха уличных банд, и самые жестокие банды Нью-Йорка обитали в бруклинском гетто.

— Чтобы перейти с одной стороны улицы на другую, надо было состоять в банде, — вспоминает Хокинс. — Всё было как в войнушке. У каждой банды была своя территория, свой президент, казначей и командир. Если они ловили на своей территории кого-нибудь из другой банды, его избивали или пыряли ножом.

Банды назывались «Квинтос», «Стоункиллерс», «Чаплинс» и тому подобными именами, и когда они устраивали на улицах разборки, люди погибали. Но Конни никогда не состоял в банде. Его никуда не брали. Зато Фред и Бобби были членами банд, как и многие друзья Эрла. Это и служило Хоуку защитой.

— Банды часто за мной гонялись, — рассказывает он. — Иногда меня били. Но обычно узнавали и говорили: «Это брат Большого Хоука. Его не трогать». Фредди был Большим Хоуком, а с ним никто не хотел связываться.

Однако в школе Конни постоянно шпыняли:

— Я выглядел таким слабаком, что любой [мат], которому хотелось до кого-нибудь доебаться, находил меня и надирал мне задницу.

Отвечал он редко. Вместо этого убегал домой, а Эрл, который был всего на два года старше Конни, но рос крепким и умел за себя постоять, смеялся над ним.

— Ты пидор, Конни, — говорил Эрл. — Ссыкливый пидор. Тебя все кому не лень гоняют.

Конни молчал.

В гетто нельзя было позволять другим избивать тебя или отбирать у тебя деньги, не пытаясь дать сдачи. Если мальчишке выбивали зубы, когда он защищал свои двадцать пять центов, его за это уважали. Но Конни чаще всего просто не мог заставить себя драться. Когда ему было девять, он часто проводил время в общественном центре, где мальчикам, помогавшим каждую неделю убирать инвентарь, давали билет на субботний дневной сеанс в кинотеатре «Риджент». Конни всегда вызывался помогать. Видимо, об этом прознали. Однажды в пятницу он вышел из общественного центра с билетом в кармане и увидел подростка, жившего в нескольких домах от него на Лексингтон-авеню. Тот прислонился к машине. Когда Конни подошёл ближе, парень преградил ему дорогу.

— Привет, — неуверенно сказал Конни.

— Билет в кино у тебя?

— Ага.

— Давай сюда, пока мне самому его у тебя не пришлось отбирать.

— Но он мой, — робко возразил Конни.

— Я сказал, давай сюда! — повторил подросток, занося кулак.

Униженный Конни отдал ему билет.

После этого парень поджидал его каждую пятницу. Однажды Конни попытался дать отпор, но его швырнули на тротуар. Он никому не рассказал об этом парне, ни у кого не попросил помощи — лишь надеялся, что никто не узнает, насколько легко его запугать. В конце концов он перестал помогать с уборкой в центре и начал просто пробираться в кино без билета.

Когда Конни учился в седьмом классе школы № 3, восьмиклассник по прозвищу Дайс обожал валить его на землю. Если Конни замечал Дайса за квартал, то разворачивался и шёл в другую сторону. Однажды в пятницу вечером Эрл взял Конни с собой на вечеринку в квартиру приятеля. Из-за своего роста Хоук и без того проводил много времени с друзьями Эрла. Особого внимания они на него не обращали, зато рядом с ними он хотя бы не так бросался в глаза. Но на их вечеринках Хоук раньше никогда не бывал.

Почти весь вечер он держался рядом с Эрлом. Громко играло радио, пива было вдоволь, а в воздухе стоял странный запах дыма — позже Конни узнал, что это была марихуана. Он выпил три бутылки пива. Голова уже достаточно приятно кружилась, чтобы набраться смелости и пригласить девушку на танец, когда вдруг раздался знакомый голос:

— Гляньте, кто сюда припёрся! Да это же Долговязая Салли! Ты какого хуя здесь делаешь?

— Привет, Дайс, — неуверенно произнёс Конни.

— Рад тебя здесь видеть, Салли, — сказал Дайс и со всей силы наступил Конни на палец ноги.

— Хватит, Дайс! — огрызнулся Конни резче, чем собирался.

— Тебе не нравится, Салли? А вот это тебе как?

Одной рукой Дайс зажал шею Конни, другой полез под спортивный пиджак, вытащил самодельный пистолет и приставил его к виску Хоука.

Многие подростки в Бед-Стае, особенно члены банд, носили самодельные пистолеты. Их мастерили прямо в школе, на уроках труда, из куска металлической трубы и резинки. Из такого оружия можно было выстрелить настоящей пулей. И в пистолете Дайса пуля была.

— Дёрнешься — пристрелю, — предупредил Дайс.

Поначалу Конни не мог до конца осознать серьёзность происходящего. Музыка, толпа, пиво — всё смешалось в тумане. Ему казалось, будто он смотрит фильм и всё это происходит с кем-то другим.

— Убери пушку от моей головы, — услышал он собственный голос.

— Чувак, — повторил Дайс, — я, блядь, не шучу. Я тебе башку разнесу.

Конни поднял руку и отвёл пистолет от головы. Тут он услышал, как Эрл закричал на Дайса:

— Хорош, чувак! Отъебись от моего брата!

Дайс опустил пистолет. И в этот момент тот выстрелил. Пуля ушла в ковёр. Когда до Конни дошло, что только что едва не произошло, у него задрожали колени. Его затошнило.

— Эрл, — прошептал он, — пойдём домой. Пожалуйста.

Они ушли с вечеринки. Но в следующий понедельник после школы Дайс уже ждал Конни перед школой № 3. Он сильно ударил Хоука сбоку по голове. Конни вырвался и побежал. Когда он вошёл в квартиру, то уже чувствовал, как на виске наливается здоровенная шишка. Эрл, который в тот день прогуливал школу, стоял возле открытого холодильника.

— Кто это тебя так? — спросил он, жуя какой-то фрукт. — Тебе опять задницу надрали?

— Дайс.

— Где он? — отрезал Эрл таким тоном, что Конни сразу понял: брат сейчас разберётся с Дайсом раз и навсегда.

— На площадке возле Третьей.

— Пошли, — сказал Эрл.

Конни не терпелось увидеть, как Эрл разделается с Дайсом. Но драться Эрл вовсе не собирался.

— Ну давай, — сказал он, глядя на Дайса сквозь проволочную ограду, отделявшую школьный двор от Бедфорд-авеню. — Отпизди его, Конни.

Конни вытаращил глаза.

— Я сказал, отпизди Дайса, — повторил Эрл.

— Я не хочу, — взмолился Конни. — Ты сам, Эрл. Ну давай, чувак.

— Или ты его отпиздишь, — предупредил Эрл, — или я отпизжу тебя.

Эрла Конни боялся больше, чем Дайса. И именно этот страх заставил его действовать. Дайс настолько удивился, увидев несущегося на него Конни, что не сразу успел среагировать. Этого Хоуку хватило, чтобы ударить его в лицо и повалить на землю. Они обменивались ударами, но Конни оказался сверху, и его удары причиняли больше вреда. Он разбил Дайсу нос до крови, прежде чем Эрл растащил их.

— Это немного прибавило мне уверенности, — со смехом вспоминает теперь Хокинс. — После этого я уже не так часто давал заднюю. Но других драк, которые я выиграл, почти не помню. Ребята всё равно сбивали с меня шапку, толкали на землю, а если я пытался им помешать — били по морде. Я всё ещё оставался общей боксёрской грушей.

Но на улицах было кое-что, чего Конни боялся даже сильнее хулиганов и банд. Полиция. К тому времени, когда он перешёл в неполную среднюю школу, чернокожих жителей Бедфорд-Стайвесанта и полицейских 88-го участка разделяла пропасть ненависти и недоверия.

Когда Конни начал играть в баскетбол на школьных площадках, много времени он проводил на асфальтовых кортах школы № 45, в четырёх кварталах от дома:

— С площадки, где мы играли, был виден задний двор 88-го полицейского участка. Почти каждый день мы смотрели, как они выводят туда чёрных парней и избивают их. Били кулаками, дубинками и какими-то штуками вроде кусков шланга. И пинали. Особенно если человек падал на землю. Мы переставали играть и просто стояли и смотрели. Наверное, им было насрать, что мы всё видим. А что мы могли сделать?

Фредди, занимавшийся подпольной числовой лотереей, никогда не скрывал своей ненависти к полиции. Конни слышал, как он рассказывал, что полицейские подходили к Фредди, когда тот стоял вместе с группой белых мужчин, и:

— Белых чуваков они всегда отпускали, — говорил Фредди. — А обыскивали меня. Если ничего не находили — начинали хуесосить. Эти копы ненавидят нас за то, что мы чёрные.

Однажды вечером, когда Конни шёл домой из школы, из-за угла на двух колёсах вылетела патрульная машина и с визгом затормозила рядом с ним. Конни застыл. Он много раз видел, как на улице арестовывали чернокожих, но сейчас мог думать только о том, как неделю назад полицейский вытащил пистолет и застрелил собаку, которую сбил грузовик.

Из машины выскочил коренастый краснолицый полицейский.

— К стене! — рявкнул он, схватив Конни за руку, развернув и толкнув к стене здания. — Руки вверх. На стену их. Быстро!

Второй полицейский принялся хлопать ладонями по бокам и бёдрам Конни.

— Повернись, — холодно приказал он.

Конни был так напуган, что по-прежнему не мог вымолвить ни слова. «Не дрожи, — говорил он себе. — Если увидят, что я боюсь, решат, что я что-то натворил».

Ему приказали вывернуть карманы. При нём были две десятицентовые монеты и ключ от двери. Полицейские с раздражением переглянулись.

— Ладно, — сказал первый. — А теперь вали отсюда нахуй.

И сильно пнул Конни под зад.

Хоук поспешил прочь. Не оглядывался. Что именно искали полицейские, он так никогда и не узнал.

— Пока я учился в неполной средней школе, такое случалось ещё пару раз, — рассказывает он. — Наверное, из-за роста я выглядел старше. Я всегда боялся копов. Мне становилось не по себе, даже если полицейский просто на меня смотрел.

В седьмом классе Конни перешёл из школы № 3 в неполную среднюю школу № 258. Здание было новым, окна — большими и чистыми, а парты ещё не были изрезаны граффити, оставленными четырьмя поколениями учеников. Но крики «Долговязая Салли!» последовали за ним и туда: его рост уже достиг шести футов одного дюйма — около 185 сантиметров, — весил он 125 фунтов — примерно 57 килограммов — и теперь как никогда походил на гигантского богомола.

К тому времени его знания были настолько скудными, что успевать за классом стало попросту невозможно:

— То, что я так плохо учился, было для меня страшным позором. Ещё хуже, чем в начальной школе. Учителя при всём классе говорили, что я тупой. Как-то раз мы писали контрольную, и за несколько минут до конца урока учитель собрал работы. Наверное, он заметил, что я почти ничего не написал. Он встал и сказал: «Хочу, чтобы вы все знали: Хокинс, который сидит там сзади, — главный дебил нашего класса». И помахал моей работой. Все надо мной смеялись.

Утешало Хоука то, что среди его друзей по району школьные успехи вообще ничего не значили. На Лексингтон-авеню на стенах висело не так много дипломов об окончании средней школы.

— Мы говорили о спорте. Потом стали говорить ещё и о девчонках. Но чаще всего просто торчали на углу и до хрипоты спорили о «Бруклин Доджерс». Орали друг на друга, выясняя, кто круче — Джеки Робинсон или Дюк Снайдер. Никто никогда не говорил что-нибудь вроде: «Эй, чувак, а что я вообще собираюсь делать со своей жизнью?» Мы просто жили день за днём.

Зимой Хоук посещал школу довольно регулярно. Там хотя бы можно было укрыться от холода.

— Но когда погода была хорошая, — говорит он, — я обычно шёл в парк играть в софтбол или зайцем пробирался в метро и ехал в кино на Сорок вторую улицу.

Конни постепенно начал понимать, что даже среди своих приятелей по району он был самым бедным:

— Когда ты маленький, ты не понимаешь, что бедный. Тебя это особо не волнует. Но к тому времени, когда я перешёл в неполную среднюю школу, уже понимал, что дела у нас совсем хреновые. Даже у моих друзей почти всегда валялась в карманах какая-нибудь мелочь. У многих были бейсбольные перчатки. И одежда у них была: немного, конечно, но хотя бы можно было переодеваться раз в два-три дня. У меня не было бейсбольной перчатки, а из одежды — одни старые джинсы и пара футболок. Ну и воскресная куртка с брюками цвета хаки.

Примерно тогда Конни начал интересоваться девочками. К несчастью для него, взаимностью они пока не отвечали. Робкий, отвечавший зачастую односложно, на сердцееда он явно не тянул.

Хоук очень переживал за мать. Зрение у неё становилось всё хуже. Она по-прежнему работала на школьной кухне, но денег не хватало. Он вспоминает, как однажды утром проснулся и увидел, что мать тихо сидит на кровати в гостиной. Обычно в это время она уже хлопотала над завтраком.

— Нелиус, — сказала она, — в холодильнике есть фрукты и хлопья. Приготовь себе поесть.

Конни открыл холодильник. Внутри лежал маленький персик. И всё. Коробка с хлопьями на столе тоже была почти пуста. Он знал, что мать ещё ничего не ела.

— Мам, — сказал он, — я не голодный.

Конни торопливо натянул футболку и вышел на улицу.

— Я считал её величайшей женщиной на свете, — говорит он. — И до сих пор так считаю. Я любил её за независимость, за то, что она одна нас вырастила, за её доброту, за её простодушие. Она закончила всего три класса, но была честной, простой женщиной с Юга. Она так тяжело работала ради нас, а я так сильно её любил. Только не знал, чем ей помочь.

У Хоука было несколько способов раздобыть деньги. Он был одним из лучших в районе игроков в бросание монет, и перед каждым броском сосредотачивался так, словно метал не одноцентовик, а золотую десятку.

— Это было почти как работа, — говорит Конни. — Я ходил по квартирам и спрашивал, нет ли у людей пустых бутылок. Сдавал их по два цента за штуку, а деньги пускал на игру. Мы с одним парнем по имени Теодус, он был года на три старше меня, играли лучше всех. Ходили по району, искали, с кем сыграть. За день можно было поднять пару долларов. Но потом со мной уже никто не хотел играть.

Он также понемногу воровал. Таскал виноград с тележек уличных торговцев и с прилавков продуктовых лавок. Воровал комиксы и шоколадные батончики. Но этим его преступная карьера и ограничилась:

— Меня ни разу не арестовывали, но я всегда ссал. Люди говорили, что из меня получился бы лучший грабитель в мире — руки-то у меня были огромные. Но от преступной жизни меня спасла моя спина. По ней прямо посередине шла широкая жёлтая полоса[4].

Хоук успел поработать в нескольких местах. В начальной школе по утрам разносил газеты. Летом, когда ему исполнилось девять, расставлял банки и подметал пол в продуктовом магазине на углу. В одиннадцать лет начал по выходным работать у мистера Уэллса, друга семьи, помогая ему продавать торты. Они поднимались на лифте на верхний этаж одного из домов жилого комплекса Сэндс-стрит, а потом спускались по лестнице, стучась в каждую дверь.

— Мы жили через дорогу друг от друга, наши семьи были близки, — вспоминает Уэллс. — Он был хорошим, честным мальчиком, хотя иногда любил пошалить.

Если Уэллс не успевал развезти торты, Конни торговал на одном этаже, пока тот обходил другой. Они договорились, что в конце дня Хоук может забрать себе один торт, а также любой торт, который случайно помнётся во время переноски. Когда Конни торговал самостоятельно, обратно он неизменно возвращался с одним помятым тортом.

— Я решил не полагаться на случай, — признаётся он. — Просто наступал на коробку.

Уэллс никогда ничего ему не говорил. Как не комментировал и одно любопытное явление, наблюдавшееся почти каждый раз, когда Конни оставался присматривать за тремя маленькими сыновьями Уэллса: холодильник словно опустошался сам собой.

Стоило Уэллсу с женой уйти на вечер, как Конни звал в гостиную шестилетнего Фредди, четырёхлетнего Сильвестера и двухлетнего Гарри.

— Давайте играть в ковбоев и индейцев, — предлагал он.

Потом доставал верёвку и несильно связывал всех троих.

— Попробуйте выбраться.

Через несколько минут мальчишки уже были свободны.

— Видите, как легко. Давайте ещё раз.

Дети всегда соглашались. Но на этот раз Хоук уже крепко связывал их верёвкой вокруг пояса.

А сам отправлялся на кухню.

— У них в холодильнике всегда оставалось что-нибудь со вчерашнего, — ухмыляется он. — Мясо, холодная курица и обязательно куча торта. Я устраивал себе пир. Дети понятия не имели, что происходит. Из гостиной им меня на кухне не было видно. Я держал их связанными, пока мне не начинало казаться, что они вот-вот разревутся. Тогда развязывал. Мистер и миссис Уэллс ничего не говорили про опустевший холодильник. Наверное, понимали, что дома я почти ничего не ем.

Возможно, из-за скудного питания Конни спал ненормально много. Он часто вырубался ещё до ужина, его не удавалось разбудить, когда накрывали на стол, и он спал до самого утра. Сон у него был необычайно глубоким. Даже после десяти-двенадцати часов его было трудно растолкать. А проснувшись, первые несколько минут он обычно вообще плохо соображал.

Однажды, уже в старшей школе, Конни проспал все выходные, вставая только в туалет. Соседи говорили его матери, что у него «сонная болезнь».

Была в нём и какая-то полная апатия. К тринадцати годам Конни стал необычайно вялым и перестал по-настоящему переживать из-за чего бы то ни было. Он играл с друзьями, веселился вместе с ними, но часто словно не замечал, что происходит вокруг. Он замыкался в себе, но при этом вовсе не пытался разобраться в собственных мыслях и чувствах.

— В моей жизни всё было как-то неправильно, — вспоминает он. — Люди говорили, что я тупой. Говорили, что я уродливый и слабый, и мне казалось, что они правы. Я стыдился самого себя и уже начинал понимать, как тяжело живётся маме и насколько на самом деле бедна наша семья. Мне казалось, что ничего уже не изменится. Поэтому я просто старался поменьше обо всём думать.

Но в одной области у него явно были способности — в спорте и играх. Хоук не только мастерски играл в бросание монет: он выиграл чемпионат по игре в шарики и отлично играл в стикбол[5]. А главное, к четырнадцати годам Конни уже вовсю использовал свои огромные кисти и длинные руки и был звездой школьных баскетбольных команд в школе № 3 и неполной средней школе № 258.

Но Конни Хокинс не любил баскетбол.

— Я играл постоянно, — говорит он, — но особого удовольствия не получал. Я играл хорошо, но не настолько, чтобы вокруг меня поднимали шум. А ещё во время игры меня постоянно толкали, пихали, били. Я уставал. Меня вообще трудно было чем-нибудь заинтересовать. Я просто плыл по течению и всё время был подавлен из-за самого себя.

Продолжение следует...

[1] «Долговязая Салли» (Long Tall Sally) — название знаменитой рок-н-ролльной песни Литл Ричарда 1956 года. Прозвище обыгрывает необычайно высокий рост и худощавое телосложение Хокинса.

[2] Числовая лотерея (numbers game) — чрезвычайно популярная в американских городах нелегальная азартная игра, особенно распространённая в бедных районах в первой половине XX века. Игрок ставил небольшую сумму на комбинацию цифр, а выигрыш зависел от ежедневно определявшегося числа.

[3] «Улица Сезам» (Sesame Street) — американская образовательная детская телепередача, выходящая с 1969 года. С помощью песен, кукол и игровых сцен она обучала маленьких детей буквам, цифрам и основам чтения. Хокинс родился задолго до её появления.

[4] В американском разговорном английском yellow («жёлтый») традиционно ассоциируется с трусостью. Хокинс шутит, что от преступной жизни его спасла не порядочность, а собственная трусость.

[5] Стикбол (stickball) — уличная игра с мячом и палкой, очень популярная в Нью-Йорке в середине XX века, особенно в небогатых районах. По сути, это дворовая разновидность бейсбола. Вместо нормальной биты часто использовали ручку от швабры или метлы, а вместо бейсбольного мяча — небольшой резиновый мяч. Играли прямо на улице: канализационные люки, припаркованные машины, стены домов и другие ориентиры могли выполнять роль баз или границ поля.