1 час назад, LoWyeR сказал:

А, по-моему, норм все, еще реакция девушки его понравилась, спокойная и понимающая, с улыбкой) Все мы, мужики, по сути, дети. Я на работу после каждой победы Никс в ПО хожу, как домой)

Это не девушка, это Кайли Дженнер, прости её господи.

Её невозможно уже ничем удивить.

 Она как Азазелло, видела мужчин не только без одежды, но и с начисто снятой кожей 

1 час назад, фантазёр сказал:

Это не девушка, это Кайли Дженнер, прости её господи.

Её невозможно уже ничем удивить.

 Она как Азазелло, видела мужчин не только без одежды, но и с начисто снятой кожей 

 

С начисто снятой кожей? Требуются пояснения)))

27 минут назад, LoWyeR сказал:

С начисто снятой кожей? Требуются пояснения)))

МАСТЕР И МАРГАРИТА

Глава 30. Пора! Пора!

     — Ты  знаешь, — говорила Маргарита, —  как раз когда ты заснул вчера ночью,  я  читала  про тьму, которая пришла со  средиземного моря...  И  эти идолы,  ах, золотые идолы.  Они  почему-то мне все время не дают  покоя. Мне кажется, что сейчас будет дождь. Ты чувствуешь, как свежеет?

     — Все это хорошо и мило, — отвечал мастер, куря и разбивая рукой дым, —  и  эти  идолы,  бог  с ними,  но  что  дальше получится,  уж  решительно непонятно!

     Разговор  этот  шел  на закате солнца,  как  раз тогда, когда к Воланду явился  Левий Матвей  на террасе.  Окошко  подвала было открыто, и  если  бы кто-нибудь заглянул в него, он удивился бы тому,  насколько странно выглядят разговаривающие. На Маргарите прямо на голое тело был накинут черный плащ, а мастер был в  своем больничном белье. Происходило это  оттого, что Маргарите решительно нечего было надеть,  так  как  все ее вещи остались в особняке, и хоть этот особняк был очень  недалеко, конечно, нечего было  и  толковать  о том,  чтобы  пойти туда и  взять там свои вещи.  А  мастер,  у  которого все костюмы нашли в шкафу, как будто мастер никуда и не уезжал,  просто не желал одеваться, развивая перед Маргаритой ту мысль, что вот-вот начнется какая-то совершеннейшая чепуха. Правда,  он был выбрит впервые, считая  с той осенней ночи (в клинике бородку ему подстригали машинкой).

     Комната также имела очень странный вид, и что-нибудь понять  в хаосе ее было очень трудно. На  ковре лежали  рукописи,  они  же  были  и на  диване.  Валялась  какая-то книжка  горбом в кресле.  А  на круглом столе был  накрыт обед, и среди закусок стояло несколько бутылок. Откуда взялись все эти яства и напитки, было  неизвестно  и Маргарите и мастеру. Проснувшись, они все это застали уже на столе.

     Проспав до субботнего заката, и мастер, и  его подруга чувствовали себя совершенно окрепшими, и только одно давало знать о вчерашних приключениях. У обоих  немного  ныл левый  висок. Со стороны  же  психики изменения  в обоих произошли  очень  большие, как убедился бы  всякий,  кто  мог бы  подслушать разговор в  подвальной  квартире.  Но  подслушать  было  решительно  некому.  Дворик-то этот был тем  и  хорош, что  всегда  был пуст.  С каждым  днем все  сильнее  зеленеющие  липы  и  ветла  за  окном  источали весенний  запах,  и начинающийся ветерок заносил его в подвал.

     — Фу  ты черт, — неожиданно  воскликнул мастер, — ведь это, подумать только, — он  затушил окурок в пепельнице  и сжал  голову руками,  —  нет, послушай, ты  же умный человек и сумасшедшей не была.  Ты серьезно уверена в том, что мы вчера были у сатаны?

     — Совершенно серьезно, — ответила Маргарита.

     —  Конечно, конечно, —  иронически  заметил мастер, — теперь,  стало быть, налицо вместо  одного сумасшедшего  двое! И муж и жена. —  Он  воздел руки к небу и закричал: — Нет, это черт знает что такое, черт, черт, черт!

     Вместо  ответа  Маргарита обрушилась на  диван,  захохотала,  заболтала босыми ногами и потом уж вскричала:

     — Ой, не могу! Ой, не могу! Ты посмотри только, на что ты похож!

     Отхохотавшись,  пока  мастер сердито  поддергивал  больничные кальсоны, Маргарита стала серьезной.

     — Ты сейчас невольно сказал правду, — заговорила она, —  черт знает, что  такое,  и черт,  поверь мне, все устроит! — глаза ее вдруг загорелись, она вскочила, затанцевала  на месте и стала вскрикивать: — Как я счастлива, как я счастлива, как  я счастлива,  что вступила с ним в сделку! О,  дьявол, дьявол! Придется вам, мой милый, жить с ведьмой. — После этого она кинулась к  мастеру,  обхватила его шею и стала его целовать  в губы, в нос, в  щеки. Вихры неприглаженных  черных волос  прыгали  на мастере, и щеки  и  лоб  его разгорались под поцелуями.

     — А ты действительно стала похожей на ведьму.

     — А я  этого и  не отрицаю, — ответила Маргарита, — я ведьма и очень этим довольна!

     — Ну, хорошо, — ответил мастер, — ведьма  так ведьма. Очень славно и роскошно!  Меня, стало быть, похитили из лечебницы! Тоже очень мило. Вернули сюда, допустим  и  это... Предположим даже, что нас не хватятся, но скажи ты мне ради  всего святого, чем  и как мы будем жить? Говоря  это, я забочусь о тебе, поверь мне.

     В этот момент в оконце показались тупоносые ботинки и нижняя часть брюк в  жилочку.  Затем  эти  брюки согнулись  в колене, и дневной  свет заслонил чей-то увесистый зад.

     — Алоизий, ты  дома? — спросил  голос где-то вверху  над брюками,  за окном.

     — Вот, начинается, — сказал мастер.

     — Алоизий?  —  спросила  Маргарита,  подходя  ближе  к  окну,  — его арестовали вчера. А кто его спрашивает? Как ваша фамилия?

     В то же  мгновение колени и  зад пропали, и  слышно  было, как стукнула калитка,  после чего все пришло в  норму.  Маргарита  повалилась  на диван и захохотала так,  что слезы покатились у нее из глаз.  Но  когда  она утихла, лицо ее  сильнейшим образом изменилось, она заговорила  серьезно и,  говоря, сползла  с дивана,  подползла к коленям мастера  и, глядя ему в глаза, стала гладить голову.

     — Как ты  страдал, как ты страдал,  мой бедный!  Об этом знаю только я одна. Смотри, у  тебя  седые  нитки в  голове и вечная  складка у  губ.  Мой единственный,  мой милый, не  думай ни  о чем. Тебе слишком  много  пришлось думать, и  теперь буду думать я за  тебя! И я ручаюсь тебе, ручаюсь, что все будет ослепительно хорошо.

     — Я ничего и не  боюсь, Марго,  — вдруг  ответил  ей  мастер и поднял голову и показался ей  таким, каким был, когда сочинял то, чего  никогда  не видел, но о чем  наверно знал, что оно было. — И не боюсь потому, что я все уже  испытал. Меня слишком пугали и ничем  более напугать  не  могут. Но мне жалко тебя, Марго, вот в чем фокус,  вот  почему я твержу об одном и том же. Опомнись! Зачем  тебе  ломать свою жизнь с больным и нищим? Вернись к  себе! Жалею тебя, потому это и говорю.

     — Ах, ты, ты, — качая растрепанной головой, шептала Маргарита, — ах, ты,  маловерный,  несчастный человек. Я  из-за  тебя всю ночь вчера тряслась нагая, я потеряла свою  природу и заменила  ее  новой,  несколько  месяцев я сидела в  темной  каморке  и  думала  только  про  одно  —  про  грозу  над Ершалаимом, я выплакала все глаза, а  теперь,  когда обрушилось счастье,  ты меня гонишь? Ну что ж, я уйду, я уйду, но знай, что ты жестокий человек! Они опустошили тебе душу!

     Горькая  нежность поднялась к сердцу мастера, и,  неизвестно почему, он заплакал, уткнувшись в волосы Маргариты. Та, плача, шептала ему, и пальцы ее прыгали на висках мастера.

     —  Да, нити, нити, на моих глазах покрывается снегом голова,  ах, моя, моя много страдавшая голова. Смотри, какие у  тебя глаза! В них пустыня... А плечи,  плечи  с  бременем...  Искалечили,  искалечили,  —  речь  Маргариты становилась бессвязной, Маргарита содрогалась от плача.

     Тогда мастер вытер глаза, поднял  с  колен  Маргариту, встал  и  сам  и твердо сказал:

     — Довольно! Ты меня пристыдила. Я никогда больше не допущу малодушия и не вернусь к этому вопросу,  будь покойна. Я  знаю, что мы оба жертвы  своей душевной болезни, которую, быть может, я передал тебе... Ну что же, вместе и понесем ее.

     Маргарита приблизила губы к уху мастера и прошептала:

     — Клянусь тебе своею жизнью, клянусь угаданным тобою сыном звездочета, все будет хорошо.

     — Ну, и ладно,  ладно, — отозвался мастер и, засмеявшись, добавил: — Конечно,  когда люди совершенно ограблены, как мы с тобой, они ищут спасения у потусторонней силы! Ну, что ж, согласен искать там.

     —  Ну  вот, ну  вот,  теперь  ты прежний,  ты  смеешься,  —  отвечала Маргарита, —  и ну тебя к черту с твоими учеными словами. Потустороннее или не потустороннее — не все ли это равно? Я хочу есть.

     И она потащила за руку мастера к столу.

     — Я не  уверен, что эта еда  не провалится сейчас сквозь  землю или не улетит в окно, — ответил тот, совершенно успокоившись.

     — Она не улетит!

     И в этот самый момент в оконце послышался носовой голос:

     — Мир вам.

     Мастер   вздрогнул,  а  привыкшая   уже  к  необыкновенному   Маргарита вскричала:

     — Да  это Азазелло!  Ах,  как это мило, как это хорошо! —  и,  шепнув мастеру: — Вот видишь, видишь, нас не оставляют! — бросилась открывать.

     — Ты хоть запахнись, — крикнул ей вслед мастер.

     — Плевала я на это, — ответила Маргарита уже из коридорчика.

     И вот  уже Азазелло раскланивался,  здоровался  с мастером, сверкал ему своим кривым глазом, а Маргарита восклицала:

     — Ах, как я рада! Я никогда  не  была так рада  в жизни! Но  простите, Азазелло, что я голая!

     Азазелло просил не беспокоиться, уверял,  что он  видел не только голых женщин, но даже женщин с  начисто  содранной  кожей, охотно  подсел к столу, предварительно поставив в угол у печки какой-то сверток в темной парче.

     Маргарита налила  Азазелло коньяку, и он  охотно выпил  его.

Ну в Дюне он норм сыграл

12 минут назад, Bronsky сказал:

Ненене.. Никогда гоша Куценко не заменит Анатолия Папанова , а Козловский -Леонова . В жопу этих новых кумиров) 

Согласен. Николая Крючкова, Петю Алейникова , Игоря Ильинского, Марчелло Мастрояни и Кларка Гейбла не заменить никем

5 часов назад, LoWyeR сказал:

А, по-моему, норм все, еще реакция девушки его понравилась, спокойная и понимающая, с улыбкой) Все мы, мужики, по сути, дети. Я на работу после каждой победы Никс в ПО хожу, как домой)

С тем кол-вом пластики что она сделала там уже с трудом наверное улыбается 

4 часа назад, фантазёр сказал:

МАСТЕР И МАРГАРИТА

Глава 30. Пора! Пора!

 

 

     — Ты  знаешь, — говорила Маргарита, —  как раз когда ты заснул вчера ночью,  я  читала  про тьму, которая пришла со  средиземного моря...  И  эти идолы,  ах, золотые идолы.  Они  почему-то мне все время не дают  покоя. Мне кажется, что сейчас будет дождь. Ты чувствуешь, как свежеет?

     — Все это хорошо и мило, — отвечал мастер, куря и разбивая рукой дым, —  и  эти  идолы,  бог  с ними,  но  что  дальше получится,  уж  решительно непонятно!

     Разговор  этот  шел  на закате солнца,  как  раз тогда, когда к Воланду явился  Левий Матвей  на террасе.  Окошко  подвала было открыто, и  если  бы кто-нибудь заглянул в него, он удивился бы тому,  насколько странно выглядят разговаривающие. На Маргарите прямо на голое тело был накинут черный плащ, а мастер был в  своем больничном белье. Происходило это  оттого, что Маргарите решительно нечего было надеть,  так  как  все ее вещи остались в особняке, и хоть этот особняк был очень  недалеко, конечно, нечего было  и  толковать  о том,  чтобы  пойти туда и  взять там свои вещи.  А  мастер,  у  которого все костюмы нашли в шкафу, как будто мастер никуда и не уезжал,  просто не желал одеваться, развивая перед Маргаритой ту мысль, что вот-вот начнется какая-то совершеннейшая чепуха. Правда,  он был выбрит впервые, считая  с той осенней ночи (в клинике бородку ему подстригали машинкой).

     Комната также имела очень странный вид, и что-нибудь понять  в хаосе ее было очень трудно. На  ковре лежали  рукописи,  они  же  были  и на  диване.  Валялась  какая-то книжка  горбом в кресле.  А  на круглом столе был  накрыт обед, и среди закусок стояло несколько бутылок. Откуда взялись все эти яства и напитки, было  неизвестно  и Маргарите и мастеру. Проснувшись, они все это застали уже на столе.

     Проспав до субботнего заката, и мастер, и  его подруга чувствовали себя совершенно окрепшими, и только одно давало знать о вчерашних приключениях. У обоих  немного  ныл левый  висок. Со стороны  же  психики изменения  в обоих произошли  очень  большие, как убедился бы  всякий,  кто  мог бы  подслушать разговор в  подвальной  квартире.  Но  подслушать  было  решительно  некому.  Дворик-то этот был тем  и  хорош, что  всегда  был пуст.  С каждым  днем все  сильнее  зеленеющие  липы  и  ветла  за  окном  источали весенний  запах,  и начинающийся ветерок заносил его в подвал.

     — Фу  ты черт, — неожиданно  воскликнул мастер, — ведь это, подумать только, — он  затушил окурок в пепельнице  и сжал  голову руками,  —  нет, послушай, ты  же умный человек и сумасшедшей не была.  Ты серьезно уверена в том, что мы вчера были у сатаны?

     — Совершенно серьезно, — ответила Маргарита.

     —  Конечно, конечно, —  иронически  заметил мастер, — теперь,  стало быть, налицо вместо  одного сумасшедшего  двое! И муж и жена. —  Он  воздел руки к небу и закричал: — Нет, это черт знает что такое, черт, черт, черт!

     Вместо  ответа  Маргарита обрушилась на  диван,  захохотала,  заболтала босыми ногами и потом уж вскричала:

     — Ой, не могу! Ой, не могу! Ты посмотри только, на что ты похож!

     Отхохотавшись,  пока  мастер сердито  поддергивал  больничные кальсоны, Маргарита стала серьезной.

     — Ты сейчас невольно сказал правду, — заговорила она, —  черт знает, что  такое,  и черт,  поверь мне, все устроит! — глаза ее вдруг загорелись, она вскочила, затанцевала  на месте и стала вскрикивать: — Как я счастлива, как я счастлива, как  я счастлива,  что вступила с ним в сделку! О,  дьявол, дьявол! Придется вам, мой милый, жить с ведьмой. — После этого она кинулась к  мастеру,  обхватила его шею и стала его целовать  в губы, в нос, в  щеки. Вихры неприглаженных  черных волос  прыгали  на мастере, и щеки  и  лоб  его разгорались под поцелуями.

     — А ты действительно стала похожей на ведьму.

     — А я  этого и  не отрицаю, — ответила Маргарита, — я ведьма и очень этим довольна!

     — Ну, хорошо, — ответил мастер, — ведьма  так ведьма. Очень славно и роскошно!  Меня, стало быть, похитили из лечебницы! Тоже очень мило. Вернули сюда, допустим  и  это... Предположим даже, что нас не хватятся, но скажи ты мне ради  всего святого, чем  и как мы будем жить? Говоря  это, я забочусь о тебе, поверь мне.

     В этот момент в оконце показались тупоносые ботинки и нижняя часть брюк в  жилочку.  Затем  эти  брюки согнулись  в колене, и дневной  свет заслонил чей-то увесистый зад.

     — Алоизий, ты  дома? — спросил  голос где-то вверху  над брюками,  за окном.

     — Вот, начинается, — сказал мастер.

     — Алоизий?  —  спросила  Маргарита,  подходя  ближе  к  окну,  — его арестовали вчера. А кто его спрашивает? Как ваша фамилия?

     В то же  мгновение колени и  зад пропали, и  слышно  было, как стукнула калитка,  после чего все пришло в  норму.  Маргарита  повалилась  на диван и захохотала так,  что слезы покатились у нее из глаз.  Но  когда  она утихла, лицо ее  сильнейшим образом изменилось, она заговорила  серьезно и,  говоря, сползла  с дивана,  подползла к коленям мастера  и, глядя ему в глаза, стала гладить голову.

     — Как ты  страдал, как ты страдал,  мой бедный!  Об этом знаю только я одна. Смотри, у  тебя  седые  нитки в  голове и вечная  складка у  губ.  Мой единственный,  мой милый, не  думай ни  о чем. Тебе слишком  много  пришлось думать, и  теперь буду думать я за  тебя! И я ручаюсь тебе, ручаюсь, что все будет ослепительно хорошо.

     — Я ничего и не  боюсь, Марго,  — вдруг  ответил  ей  мастер и поднял голову и показался ей  таким, каким был, когда сочинял то, чего  никогда  не видел, но о чем  наверно знал, что оно было. — И не боюсь потому, что я все уже  испытал. Меня слишком пугали и ничем  более напугать  не  могут. Но мне жалко тебя, Марго, вот в чем фокус,  вот  почему я твержу об одном и том же. Опомнись! Зачем  тебе  ломать свою жизнь с больным и нищим? Вернись к  себе! Жалею тебя, потому это и говорю.

     — Ах, ты, ты, — качая растрепанной головой, шептала Маргарита, — ах, ты,  маловерный,  несчастный человек. Я  из-за  тебя всю ночь вчера тряслась нагая, я потеряла свою  природу и заменила  ее  новой,  несколько  месяцев я сидела в  темной  каморке  и  думала  только  про  одно  —  про  грозу  над Ершалаимом, я выплакала все глаза, а  теперь,  когда обрушилось счастье,  ты меня гонишь? Ну что ж, я уйду, я уйду, но знай, что ты жестокий человек! Они опустошили тебе душу!

     Горькая  нежность поднялась к сердцу мастера, и,  неизвестно почему, он заплакал, уткнувшись в волосы Маргариты. Та, плача, шептала ему, и пальцы ее прыгали на висках мастера.

     —  Да, нити, нити, на моих глазах покрывается снегом голова,  ах, моя, моя много страдавшая голова. Смотри, какие у  тебя глаза! В них пустыня... А плечи,  плечи  с  бременем...  Искалечили,  искалечили,  —  речь  Маргариты становилась бессвязной, Маргарита содрогалась от плача.

     Тогда мастер вытер глаза, поднял  с  колен  Маргариту, встал  и  сам  и твердо сказал:

     — Довольно! Ты меня пристыдила. Я никогда больше не допущу малодушия и не вернусь к этому вопросу,  будь покойна. Я  знаю, что мы оба жертвы  своей душевной болезни, которую, быть может, я передал тебе... Ну что же, вместе и понесем ее.

     Маргарита приблизила губы к уху мастера и прошептала:

     — Клянусь тебе своею жизнью, клянусь угаданным тобою сыном звездочета, все будет хорошо.

     — Ну, и ладно,  ладно, — отозвался мастер и, засмеявшись, добавил: — Конечно,  когда люди совершенно ограблены, как мы с тобой, они ищут спасения у потусторонней силы! Ну, что ж, согласен искать там.

     —  Ну  вот, ну  вот,  теперь  ты прежний,  ты  смеешься,  —  отвечала Маргарита, —  и ну тебя к черту с твоими учеными словами. Потустороннее или не потустороннее — не все ли это равно? Я хочу есть.

     И она потащила за руку мастера к столу.

     — Я не  уверен, что эта еда  не провалится сейчас сквозь  землю или не улетит в окно, — ответил тот, совершенно успокоившись.

     — Она не улетит!

     И в этот самый момент в оконце послышался носовой голос:

     — Мир вам.

     Мастер   вздрогнул,  а  привыкшая   уже  к  необыкновенному   Маргарита вскричала:

     — Да  это Азазелло!  Ах,  как это мило, как это хорошо! —  и,  шепнув мастеру: — Вот видишь, видишь, нас не оставляют! — бросилась открывать.

     — Ты хоть запахнись, — крикнул ей вслед мастер.

     — Плевала я на это, — ответила Маргарита уже из коридорчика.

     И вот  уже Азазелло раскланивался,  здоровался  с мастером, сверкал ему своим кривым глазом, а Маргарита восклицала:

     — Ах, как я рада! Я никогда  не  была так рада  в жизни! Но  простите, Азазелло, что я голая!

     Азазелло просил не беспокоиться, уверял,  что он  видел не только голых женщин, но даже женщин с  начисто  содранной  кожей, охотно  подсел к столу, предварительно поставив в угол у печки какой-то сверток в темной парче.

     Маргарита налила  Азазелло коньяку, и он  охотно выпил  его.

Спасибо за ликбез. Читал Булгакова)

Я прочел невнимательно, понял буквально, что и Дженнер имеет к этому отношение. В Голливуде сатанистов в актерской среде предостаточно)