«Скауты и тренеры колледжей, которыми кишит школьный баскетбол, говорили, что Хокинс станет суперзвездой Национальной баскетбольной ассоциации и что единственное, чего он не умеет, — это расписываться на автографах. В то время это казалось неоправданно жестоким, но, конечно,

по большому счёту они были правы».
— Роберт Липсайт, The New York Times

Уровень школьного баскетбола в Нью-Йорке — самый высокий в стране. Но параноидальный страх перед расовыми столкновениями заставил Спортивную лигу государственных школ перенести решающий чемпионский турнир из «Мэдисон-сквер-гарден» в отдалённые школьные и университетские спортзалы — тем самым фактически убрав из поля зрения чернокожих ребят, которые доминируют в этих соревнованиях.

В 1957 году, когда Конни поступил в Бойз-хай, всё было иначе. Имена звёзд школьного баскетбола знали даже те, кто лишь изредка заглядывал на спортивные страницы газет. Турнир PSAL собирал огромные толпы в «Гардене». Главной достопримечательностью и одновременно грозой всего школьного баскетбола Нью-Йорка были «Кенгуру» из Бойз-хай. Тренер Фишер славился не только своими чемпионскими командами, но и требованием, чтобы каждый игрок его состава — независимо от роста — умел прыгать достаточно высоко, чтобы забивать сверху.

Предматчевая разминка Бойз-хай была легендарной. Одного вида тринадцати игроков, некоторые из которых были ростом всего пять футов восемь дюймов — около 173 сантиметров, — одного за другим забивавших сверху: сбоку, по центру, одной рукой, двумя, обратным хватом — большинству молодых соперников хватало, чтобы решить: Бойз-хай непобедима.

На втором году обучения Хокинс, худощавый парень ростом шесть футов три дюйма — около 190 сантиметров — и весом всего 140 фунтов — около 64 килограммов, играл мало. В команде сохранилась вся опытная стартовая пятёрка, а сама она защищала титул чемпионов города. Но Хок нисколько не жалел, что Эдди когда-то подтолкнул его к поступлению именно в эту школу. Даже само ощущение того, что он пусть совсем немного, но причастен к чему-то успешному, впервые в жизни давало ему чувство собственной значимости.

— Старшие ребята так гордились командой, и эта гордость передалась мне, — говорит он. — Все в районе говорили о нашей великой команде. Даже то, что у меня просто была её форма, уже давало мне какое-то признание.

Хок всё ещё боялся жёсткого физического контакта и, выходя на площадку, никого своей игрой не подавлял. Но потенциал был заметен. Уже начинали проявляться те самые плавные, грациозные движения. А прыгучесть и владение мячом для его возраста были великолепными.

— Где-то в середине сезона моё имя появилось в New York Post, — вспоминает он. — Там написали: «В Бойз-хай есть тощий парень по имени Конни Хокинс, который однажды станет великим». Думаю, мистер Фишер попросил их это написать. Я был просто счастлив. Всё смотрел и смотрел на газету, на своё напечатанное имя. Никогда не думал, что со мной такое случится.

Двое друзей Конни по дворовым площадкам, выпускники Джеки Джексон и Невилл Смит, играли в стартовой пятёрке. Главной звездой был Билли Бервелл — одиннадцатиклассник ростом шесть футов восемь дюймов, около 203 сантиметров, и весом 240 фунтов, около 109 килограммов, уже считавшийся лучшим школьным центровым Нью-Йорка.

Бойз-хай выиграла свой дивизион и в марте 1958 года отправилась в «Мэдисон-сквер-гарден» защищать чемпионский титул.

— Я бывал на одном или двух матчах «Никс», — говорит Конни, — но часто ходить у меня денег не было. Даже просто сидеть на скамейке в «Гардене» было невероятно. Мне ужасно хотелось выйти на площадку.

В первом матче турнира он провёл на площадке несколько минут и набрал два очка. Больше на том турнире Хок не играл. В финале Бойз-хай неожиданно уступила ДеУитт-Клинтон.

— После игры мы все плакали, — вспоминает Конни. — Я подумал: «Когда-нибудь я стану по-настоящему хорошим игроком, вернусь сюда и выиграю PSAL для мистера Фишера».

Поначалу Хок побаивался сурового и вспыльчивого тренера:

— Он был жёсткий. Если ты ошибался, он топал ногами, орал и хватал тебя за руку.

Но к концу сезона Конни уже разглядел, что скрывается за показной суровостью Фишера, напоминавшего армейского сержанта. Он понял, что этот человек — белый человек — действительно переживает за него.

— Я очень его полюбил, — говорит Хок. — Мистер Фишер был мне почти как отец. Он относился ко мне как к человеку, никогда надо мной не смеялся. Он находил время поговорить со мной о проблемах в школе — а проблем у меня было до хрена.

Бойз-хай переживала переходный период. Её здание — покрытая городской копотью крепость, окружённая чёрной железной оградой, — было построено ещё в 1890 году. Когда-то Бойз-хай считалась одной из лучших школ Нью-Йорка и славилась тем, что выпускала будущих врачей и юристов. Это была «открытая школа»: поступать туда могли ученики из любого из пяти боро города[2]. На протяжении многих лет подавляющее большинство учеников были белыми. Затем Бедфорд-Стайвесант начал меняться, всё меньше белых подростков соглашались ездить учиться в гетто, а Бойз-хай стала заполняться ребятами из Бед-Стай. Когда туда поступил Конни, чернокожие составляли уже более половины учеников. К моменту его выпуска их доля приближалась к семидесяти процентам.

Преподавательский состав остался наследием прежней эпохи. Большинство учителей были белыми людьми среднего возраста, совершенно не готовыми иметь дело с потребностями и проблемами нового поколения учеников. С каждым годом качество образования в Бойз-хай падало всё ниже.

В обычных, не профессиональных старших школах Нью-Йорка существовали две программы обучения: стандартная академическая, готовившая к поступлению в колледж, и так называемая «общая» программа — попытка дать хоть какое-то образование ученикам, которых считали менее способными.

— «Общая» программа оказалась полным провалом, — говорит Натан Мейзер, в то время возглавлявший кафедру английского языка в Бойз-хай. — В большинстве школ, включая нашу, требования очень быстро свелись к одному — посещаемости: «Приходи в школу, никому не бей морду — и мы дадим тебе аттестат». Никакой математики, никаких нормальных естественных наук, никаких иностранных языков. А выпускные экзамены проводились исключительно для галочки.

Белые ученики Бойз-хай практически без исключения выбирали академическую программу. Они занимали ведущие позиции в ученическом самоуправлении и различных школьных комитетах. Подавляющее большинство белых успешно оканчивали школу.

Чернокожих подростков школьные консультанты почти автоматически направляли на «общую» программу, словно заранее считая само собой разумеющимся, что большинство чёрных ребят просто не потянут настоящее академическое обучение.

— У консультантов не было времени всерьёз разбираться с каждым мальчишкой, — говорит Мейзер, ныне профессор Государственного университета Кортленда. — Семеро из восьми чернокожих учеников, которым всё-таки удавалось окончить школу, получали этот бессмысленный аттестат по «общей» программе. А половина вообще не доучивалась до выпуска. Мы действительно пытались до них достучаться, но наша программа не имела никакого отношения ни к их интересам, ни к той среде, из которой они пришли. Эти школьные недоучки — сегодняшние наркоманы.

Школьному консультанту хватило одного взгляда на Конни Хокинса, чтобы без раздумий отправить его на «общую» программу. Но даже она оказалась для него слишком сложной. Хок едва умел читать.

Обратиться за помощью было не к кому. На уроках над ним либо издевались, либо вообще не замечали.

— Учитель по обществознанию постоянно называл меня идиотом. Он давал нам брошюрку страницы на четыре: там надо было читать про политику, про всякие страны вроде Аргентины, смотреть карты. А на последней странице были вопросы по прочитанному с вариантами ответов — A, B, C, D. Я ни разу не сдал ни одного такого теста. Где-то через месяц учитель начал говорить: «Некоторые справляются довольно неплохо. Но если собираетесь у кого-нибудь списывать, только не списывайте у мистера Хокинса, потому что он идиот». Все смеялись. Мне было ужасно стыдно, хотелось с ним подраться. Но что я мог сделать? Я ведь думал, что он прав.

Обычно Конни был настолько подавлен, что домашние задания просто не делал. Но даже когда пытался, в квартире не было ни письменного стола, ни свободного, нормально освещённого места, где можно было бы заниматься.

— Я пытался учиться в кровати или на кухне, — вспоминает он. — Но на кухне обычно была мама. Братья включали телевизор и радио. Просто не было места, где я мог бы сосредоточиться.

Проблемы Хока в Бойз-хай не ограничивались учёбой. Впервые в жизни он оказался среди множества подростков не из своего района. Многие из них были белыми и евреями и по сравнению с Конни казались очень обеспеченными.

— Я им завидовал, — признаётся он. — Они учились по академической программе, у них была хорошая одежда и каждый день были деньги купить обед. Я стыдился своей одежды. Очень часто у мамы не было пятидесяти центов, чтобы дать мне на обед. Приходилось приносить еду из дома в бумажном пакете. Иногда мне хотелось быть белым и евреем, чтобы у меня тоже было всё то, что было у этих ребят.

Бывали дни, когда у Конни не было ни денег, ни принесённого из дома бутерброда. Друзьям он говорил, что не голоден, хотя зачастую это было неправдой. Иногда он воровал еду в школьной столовой. Однажды, когда Хок учился во втором классе старшей школы, его поймали.

— Я попытался проскочить мимо кассира, пока другой парень расплачивался. Уже дошёл до стола. А потом кассир подошёл и схватил меня. Куча ребят всё видела. Мне стало так стыдно, что я расплакался.

Его отвели в кабинет директора.

— Это позор, — сказал директор. — Воровство недопустимо, мистер Хокинс. Зачем вы это сделали?

— У меня денег не было, — выпалил Хок и снова разрыдался.

Тон директора смягчился.

— Воровать незачем, — сказал он. — Думаю, вам лучше поговорить с мистером Фишером.

Меньше всего на свете Конни хотелось сейчас видеть тренера. Но Фишер даже не повысил голос.

— Зачем тебе понадобилось воровать? — спросил он.

— Денег не было, — всхлипывая, ответил Хокинс. — А я хотел пообедать. Есть хотелось.

Фишер кивнул.

— В следующий раз, если такое случится, просто приходи ко мне. Я дам тебе денег на обед. Воровать тебе незачем. А сейчас вот пятьдесят центов. Иди купи себе поесть.

— У меня будут неприятности?

— Нет, — ответил Фишер. — Я сам всё улажу. Иди поешь. Увидимся на тренировке.

— Мистер Фишер хорошо ко мне относился ещё до того, как я стал звездой баскетбола, — говорит Конни. — Но мне было неловко постоянно клянчить у него деньги. Поэтому, когда Хок приходил в школу без денег на обед, иногда он пытался выиграть их в кости. На третьем году старшей школы его поймали в мужском туалете за игрой в крэпс и пригрозили исключением. Фишер снова вмешался. Правда, теперь у него был ещё и личный интерес спасти Конни: Хок уже входил в сборную лучших школьных баскетболистов Нью-Йорка.

Когда они остались вдвоём, тренер спросил:

— Зачем, Конни? Если тебе нужны были деньги, ты же знал, что я бы тебе дал.

— Но я хотел выиграть их сам, — ответил Хок.

Забота Фишера о своих игроках действительно выходила далеко за рамки их ценности как спортсменов. Но у знаменитого тренера было одно очевидное слепое пятно: он из кожи вон лез, чтобы добыть своим игрокам спортивные стипендии, но почти ничего не делал, чтобы подготовить их к самой учёбе в колледже. Иногда он заставлял Конни делать домашние задания. Когда Хок стал всё чаще прогуливать школу, Фишер без особой убедительности грозился выгнать его из команды. Но Хокинс прекрасно понимал, что тренер говорит несерьёзно.

Более того, Фишер пользовался своим немалым влиянием и давил на учителей, чтобы те ставили игрокам проходные оценки и они сохраняли право выступать за команду. Большинство учителей и уговаривать особенно не требовалось. Практически полностью чернокожая баскетбольная команда стала единственным, чем Бойз-хай могла по-настоящему гордиться. Учителя сами за неё болели.

— Таких ребят, как Конни, мы прикрывали, — с грустью признаёт Мейзер. — Когда-то я сам тренировал баскетбол в Истерн-Дистрикт-хай и был для игроков кем-то вроде отца и исповедника в одном лице. Наверное, игра Конни настолько меня завораживала, что я просто закрывал глаза, когда он не приходил в школу или пропускал отдельные уроки. В Бойз-хай учителю требовалась чертовская смелость, чтобы поставить Конни Хокинсу неудовлетворительную оценку. И мало кто решался.

Однако часть преподавателей раздражало то особое положение, которое занимали Фишер и его команда. Своё недовольство они вымещали на игроках, издеваясь над ними прямо на уроках.

— Они называли меня тупицей, — вспоминает Хок, — и я им верил.

В ответ Конни начал строить из себя шута.

— Для него всё происходящее было одной большой шуткой, — говорит Мейзер. — На школу ему было плевать. Он ходил по коридорам и только смеялся.

На самом деле ничего смешного в школе для Конни не было. Каждый день там снова и снова напоминал ему о его бедности и неспособности учиться.

— Я делал вид, будто всё это одна большая шутка, потому что не хотел, чтобы люди знали, насколько мне хреново, — говорит он. — Я даже самому себе не хотел признаваться, насколько всё вокруг меня угнетало.

Летом после второго года в Бойз-хай Хокинс наконец обнаружил, что по крайней мере за одну вещь в своей жизни ему не нужно стыдиться: за баскетбол.

Его игра расцвела. Подростковая неуклюжесть исчезла. Он вырос ещё на два дюйма и набрал двадцать пять фунтов. Но главное — в нём появилась уверенность в себе.

— Мои движения уже не были такими вялыми и безразличными. Всё, что я делал, стало быстрее и резче. Я обнаружил, что прыгаю намного выше и могу контролировать своё тело в воздухе. Начал забивать броски в прыжке со всех точек по дуге вокруг кольца. Мне всё чаще хотелось получать мяч, потому что я чувствовал: я могу забить. И вдруг до меня дошло, что я действительно очень хорош. Странное было ощущение, но охуенное.

Летние месяцы превратились в настоящую баскетбольную оргию. Каждый день Хокинс проводил на школьных площадках — чаще всего на кортах школы № 117, в двух кварталах от его прежнего любимого места у школы № 245. Там всегда собирались лучшие игроки Бед-Стай: Эдди Симмонс, вернувшийся после первого года в Вирджиния Юнион; Джеки Джексон, который той осенью сам собирался поступать в Вирджиния Юнион; Эрл Райт, звезда мощной школьной команды Франклин-К.-Лейн; близкий друг Конни Генри Халлибертон, к тому времени выросший до шести футов двух дюймов — около 188 сантиметров — и весивший 210 фунтов — около 95 килограммов, игрок стартовой пятёрки Истерн-Дистрикт; а также игроки основы Бойз-хай Невилл Смит и Джерри Пауэлл.

— В основном мы играли три на три, — говорит Хок. — Когда хотелось сыграть пять на пять, ребята с нашей площадки ехали в Браунсвилл играть против Тони Джексона и Лероя Эллиса — они входили в сборную Нью-Йорка, играя за Джефферсон-хай, а потом стали звёздами Сент-Джонс. Или ехали на север города против Роджера Брауна — сенсационного второгодки из Уингейт-хай, который уже попал во вторую сборную Нью-Йорка, — и его приятелей. Мы ставили ящик пива, и игры иногда превращались в настоящее месиво. А если Эдди не находил достаточно серьёзных соперников в Бруклине, он звонил Рассу Каннингему, и мы ехали в Гарлем играть против его ребят из Нью-Йоркского университета — Сатча Сандерса и Кэла Рэмзи.

Коренастый Рэмзи ростом шесть футов четыре дюйма — около 193 сантиметров — входил во всеамериканскую сборную, выступая за Нью-Йоркский университет. Сандерс ростом шесть футов шесть дюймов — около 198 сантиметров, будущая звезда «Бостон Селтикс», — учился там же на третьем курсе. Каннингем, эффектный невысокий защитник, той осенью должен был стать игроком стартовой пятёрки NYU. Их противостояние с Эдди, Джеки и Хоком вскоре превратилось в легенду дворовых площадок.

— По району быстро разносилось, что мы собираемся играть против них, — вспоминает Симмонс. — В парк начинал стекаться народ. На остальных площадках игры прекращались. Люди стояли вокруг, орали, спорили и ставили по упаковке пива. Играли три на три на одно кольцо — а потом ещё несколько дней только об этих матчах и говорили.

Конни только исполнялось шестнадцать, но против Сандерса он играл один на один.

— Поначалу, — говорит Эдди, — Сатч Конни пугал. А потом Хок понял, что может перепрыгнуть его и успевает выбросить свой бросок. Уже тогда у Хока был этот невероятный длинный шаг. Он мог показать финт в углу или у линии штрафного, а потом — бац! — один огромный шаг, и он уже обошёл защитника и оказался прямо у кольца. Уже тогда было видно, что в итоге Хок станет более сильным игроком.

Тем летом Хокинсу довелось сыграть даже против Оскара Робертсона, который тогда входил во всеамериканскую сборную, выступая за Университет Цинциннати.

— Он проезжал через Нью-Йорк, а кроссовки у него были с собой, вот и вышел на нашу площадку, — говорит Хок. — Эдди спросил, хочу ли я попробовать его опекать. Я попробовал, но он оказался слишком сильным. Он продавил меня к кольцу и просто уничтожил. Но уже само то, что я находился с ним на одной площадке, мог смотреть на него вблизи, наблюдать за его движениями, было невероятно.

— Ещё мы ездили на Манхэттен-Бич, где играло много белых ребят, — вспоминает брат Хока Эрл, который часто играл вместе с ними. — Как-то раз на соседней площадке мы увидели белобрысого парня с отцом. Старик заставлял его сделать по сто лэй-апов каждой рукой. А парень играл не особо хорошо. Нам было смешно: здоровенный пацан и всё ещё играет с папашей. А этим пацаном оказался Билли Каннингем.

— Мы с Эдом и Джеки стали прямо как три мушкетёра, — говорит Конни. — Каждый день были вместе. Но всем заправлял Эд. Если кто-то знал, где найти вечеринку или как замутить какую-нибудь схему и раздобыть денег, то это был он. Последний раз я сомневался в нём, когда он сказал, что может заставить девчонок переспать с ним, напугав их своим огромным доберманом.

Однажды днём Хок застал Симмонса за кухонным столом: тот пил пиво с двумя девушками. Конни почувствовал себя неловко и хотел уйти, но Эд и слышать об этом не желал.

— Выпей пива, — великодушно предложил он.

Затем Симмонс схватил одну из девушек за руку.

— Иди сюда, я тебе кое-что покажу.

Они исчезли в спальне. Конни уставился на вторую девушку. Та зевнула. Из спальни раздался женский крик. Через несколько мгновений Эд вышел оттуда в одних трусах.

— Твоя подружка хочет тебя видеть, — сказал он девушке за столом.

Когда та вошла в спальню, Эд захлопнул дверь.

— Подержи дверь, пока я собаку приведу, — приказал он Хоку.

Конни это всё не нравилось.

— Повзрослей уже, чувак, — рассмеялся Царь, спуская с поводка своего огромного добермана. — Не ссы. Это всегда работает.

Он открыл дверь, в которую девушки уже вовсю колотили.

— Видите эту собаку? — улыбнулся Симмонс. — Она убийца. Задницу вам откусит. Хотите, я её на вас натравлю?

— Эти девчонки сделали всё, что Эд им сказал, — вспоминает Хок. — Потом они были на него жутко злые, но ему было насрать.

Несмотря на своеобразные идеи Эдди, баскетбол оставался единственным, что хоть как-то придавало смысл в остальном бесцельной и неустроенной жизни Конни и его друзей.

— Я понятия не имел, что вообще происходит за пределами Бед-Стай, — вспоминает Хок. — У меня не было никаких целей, кроме одной — стать хорошим баскетболистом. Думаю, некоторые ребята уже тогда надеялись, что баскетбол поможет им выбраться из гетто. Но я даже настолько далеко вперёд не заглядывал. Мне не нравилось то место, где я жил, но я считал, что застрял там навсегда. Казалось, будущего у меня нет, поэтому я о нём и не думал. Думаю, те ребята, которые так и продолжали себя чувствовать, в конце концов и подсаживались на наркотики.

Постоянной проблемой была скука. Когда на площадках становилось невыносимо жарко, ребята, игравшие у школы № 117, шли играть в бильярд или перебирались в кондитерскую Джека и слушали на музыкальном автомате Harptones и Five Satins. По пятницам покупали вино и пиво и устраивали вечеринки. В субботу утром, если вино ещё оставалось, брали его с собой на площадки у Риис-Бич и пили прямо во время игры.

— Как-то вечером мы все накурились, и Невилл Смит решил, что нам надо побриться наголо, — вспоминает Хок. — Ну мы и побрились. Потом пошли на пляж и уснули прямо на песке. Ночью идея казалась охуенной, а вот когда утром начали подтягиваться люди поиграть в баскетбол, мы все чувствовали себя довольно идиотски.

Когда они не играли в баскетбол, а денег не было, заняться было практически нечем. Однажды вечером они стояли на углу и обсуждали переезд «Доджерс» в Лос-Анджелес, когда Эдди вдруг сказал:

— Эй, а почему бы нам банк не ограбить?

Судя по всему, никто не смог придумать убедительной причины, почему этого делать не стоит.

— Мы выбрали банк в центре, на Гейтс-авеню, — рассказывает Конни. — Невилл нарисовал карту всего центра — прямо как в кино. Мы придумали план. Все согласились. Когда вечером расходились по домам, мы реально собирались это сделать. Но утром я проснулся и подумал: «[мат], во что я вообще ввязываюсь?» Оказалось, остальные подумали примерно то же самое. В тот день мы просто играли в баскетбол на школьной площадке. Про банк никто даже не заговорил.

Помимо бесконечных дворовых игр, тем летом Конни участвовал во множестве турниров на школьных площадках. У большинства команд были взрослые тренеры, которые из кожи вон лезли, чтобы заполучить лучших игроков, иногда обеспечивали команду формой, а как Хок узнал два года спустя, не гнушались даже платить по несколько долларов настоящим звёздам.

До такого уровня Конни пока явно не дорос, но его репутация начала расти после выступления в турнире Ракера на площадке у Седьмой авеню, неподалёку от 130-й улицы в Гарлеме. Холкомб Ракер, учитель неполной средней школы, организовал этот турнир — фактически целую лигу — ещё в 1946 году, чтобы отвлечь чернокожих подростков от улицы. Ракер придал дворовому баскетболу серьёзный статус: появились судьи и трофеи. Каждые выходные проходили игры в четырёх дивизионах: для учеников неполной средней школы, старшеклассников, студентов колледжей и профессионалов.

Хокинс играл за собственную команду Ракера — «Сент-Филлипс Сениорс». Вместе с ним за «Сент-Филлипс» выступал Боб Маккаллоу, который позднее, играя за Бенедикт, стал самым результативным баскетболистом страны среди малых колледжей и некоторое время провёл в составе «Цинциннати Роялз». Сегодня он руководит турниром Ракера.

— Поначалу, — говорит Маккаллоу, — Конни был хорош, но ничего особенного. А потом в течение того лета начал резко прибавлять. Каждый год мистер Ракер возил победителей дивизионов в Филадельфию играть против лучших ребят своего возраста. Наша команда выиграла дивизион старших школ. И вот там Конни меня окончательно убедил. Центровым у Филадельфии был Уэйн Хайтауэр, только что окончивший Овербрук. Рост — шесть футов десять дюймов, около 208 сантиметров, всеамериканская звезда среди школьников. За ним гонялись все колледжи. А Конни был всего лишь второгодкой ростом шесть футов пять дюймов — около 196 сантиметров, но сыграл против Хайтауэра на равных: забивал через него, перепрыгивал его, блокировал некоторые его броски. После этого уже все поняли, что Хок станет великим.

Конни, конечно, замечал, как менялось отношение к нему на площадках. Люди, которых он никогда прежде не встречал, вдруг знали его имя. Каждый хотел играть с ним в одной команде. Он слышал, как его называют одним из лучших молодых баскетболистов города.

— Я даже объяснить не могу, насколько это было охуенное чувство, — говорит он. — Я наконец-то оказался хорош хоть в чём-то. И тогда я начал по-настоящему работать над баскетболом, а не просто играть. Я полюбил эту игру. Для меня она стала как девушка, без которой жить не можешь.

Той зимой Конни был уже не просто игроком стартовой пятёрки, а настоящей звездой одной из сильнейших команд в истории школьного баскетбола Нью-Йорка.

Бойз-хай прошла сезон без единого поражения, играючи расправляясь с каждым соперником и зачастую выигрывая с разницей более чем в пятьдесят очков. Все семь ведущих игроков команды впоследствии продолжили карьеру в колледжах. Бервелл ростом шесть футов восемь дюймов — около 203 сантиметров, — признанный в том сезоне лучшим школьным баскетболистом Нью-Йорка, получил предложения от множества университетов и позднее успешно выступал за Университет Иллинойса.

Конни в среднем набирал чуть больше десяти очков за игру. На подборе и в обращении с мячом он был исключительно хорош.

— Все в нашей команде отлично ладили друг с другом, потому что очки распределялись между нами довольно равномерно, — вспоминает он. — Мистер Фишер хотел, чтобы каждый получал свои броски и был доволен. Именно там я научился сначала искать свободного партнёра и только потом думать о собственном броске.

Бойз-хай без особых проблем прошла турнир в «Гардене» и стала чемпионом города. В финале против «Коммерс» Конни набрал 15 очков и полностью господствовал на щитах. Бойз-хай победила — 74:58.

— «Гарден» меня больше не пугал, — вспоминает он. — Я слышал, как ребята кричат моё имя. Победа была чем-то невероятным. Школа даже подарила нам новые блейзеры. Я свой потом каждый день носил.

New York Post включила Хокинса в первую сборную лучших школьных баскетболистов Нью-Йорка. Газета писала:

«Тощий, костлявый, но по-своему “симпатичный” набор роста и навыков защитника — ведения, передач и прочего — делает Конни одним из главных кандидатов на будущую профессиональную карьеру. Ему нужно улучшать дальний бросок, но вблизи кольца он умеет всё, чего только можно требовать от школьника».

— С этого момента в нашем районе и даже в школе со мной начали обращаться как с каким-то особенным человеком, — говорит Хок. — Парень, державший кафе-мороженое, где мы постоянно торчали, бесплатно давал мне мороженое и газировку. Учителя заговаривали со мной в коридорах. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что всё это было довольно фальшиво. Но тогда для меня это значило невероятно много. Раньше людям вообще никогда не было до меня никакого дела.

Даже став игроком сборной Нью-Йорка, Конни не оказался завален вниманием прессы. В Бойз-хай его затмевал Бервелл. Роджер Браун, изящный форвард Уингейт-хай ростом шесть футов четыре дюйма — около 193 сантиметров, — был самым обсуждаемым третьегодкой в городе. Но на дворовых площадках, где место игрока в иерархии устанавливалось и удерживалось бесконечной чередой вызовов и личных противостояний, Хокинса вскоре признали лучшим подростком-баскетболистом Нью-Йорка.

Браун был великолепен. Но Хокинс умел больше — и летом перед выпускным годом демонстрировал это уже против профессионалов, студентов и закалённой элиты дворовых площадок. После каждого удачного поединка один на один его репутация росла как на дрожжах.

Навыки Хока особенно восхищали чернокожую публику. В баскетболе гетто огромное значение имели стиль, прыгучесть, финты, грация и эффектность. И уже в семнадцать лет у Хокинса всего этого было с избытком. Зрителей поражал его фирменный крюк с зависанием. Конни выпрыгивал к кольцу, держа мяч одной рукой высоко над головой, а затем словно зависал в воздухе на невидимых тросах — и вдруг широким размашистым движением вколачивал мяч сверху. Этот приём производил — и до сих пор производит — сокрушительное психологическое впечатление на соперников.

Фишер не позволял Хоку слишком часто отдавать передачи из-за спины или вести мяч между ног. Но на асфальте никаких ограничений не существовало. Там наступал момент полной свободы самовыражения. Конни отпускал себя на волю в танце, который принадлежал только ему.

— Я едва успевал следить, за сколько команд вообще играю, — вспоминает Хокинс. — Мой друг Халлибертон мог сказать: «Вот этот парень хочет, чтобы ты сыграл за него, у них там здоровенные кубки», — ну я и играл. Иногда за один день у меня было по три матча в трёх разных турнирах.

Лучшей командой, за которую выступал Хок, были «Нью-Йорк Джемс», которыми руководил Майк Тайнберг, подрабатывавший рекрутером для колледжей.

— Они были как «Бостон Селтикс» — знамениты тем, что постоянно выигрывали, — говорит Конни. — У Тайнберга играло большинство лучших ребят города. Кажется, в тот год у нас были Фредди Кроуфорд, Роджер Браун, Арт Хейман и я. Мы выигрывали почти каждый матч.

Конни был как никогда близок с Эдди и Джеки. Но тем летом круг его знакомых стремительно расширялся. Хок стал звездой. Люди хотели быть рядом с ним.

Одним из его друзей был белый — Билли Кэннон, крепкий форвард из Академии Адельфи. Их отношения были простыми и непринуждёнными. Билли боготворил Хока и был настолько помешан на баскетболе, что расовые различия его почти не волновали.

У приятеля Кэннона, Эдди Чурана, была машина. Они часто возили Конни на пляж или по баскетбольным площадкам Бруклина. Благодаря им Хок сыграл почти со всеми сильнейшими белыми баскетболистами района — Билли Каннингемом, Антоном Мюльбауэром, Билли Галантаем. Эти игры были не такими жёсткими, как в Бед-Стай или Гарлеме. Да и сами игроки, за исключением Каннингема, были слабее.

— Кэннон мне нравился, — говорит Конни. — Мы дружили много лет. Но я понял, что по-настоящему близкими друзьями нам всё равно не стать. Он был белым — и никогда не знаешь, чего ждать от его друзей.

Однажды днём Конни оказался единственным чернокожим на площадках Оушен-авеню. После игры остальные ребята смешались с компанией белых девушек, стоявших за кольцом. Конни остался один. Он попытался сделать вид, будто его это совершенно не задевает, и небрежно бросал крюки по кольцу.

Тут он услышал, как Кэннон говорит высокой светловолосой девушке:

— Хочу познакомить тебя с моим другом, Конни Хокинсом.

Когда Хок подошёл, девушка посмотрела на него и поморщилась.

— Не надо, — сказала она Кэннону. — Я не хочу с ним знакомиться.

Хокинс развернулся, повёл мяч к противоположному кольцу и с яростью вколотил сверху.

Позади он слышал, как Кэннон матерится на девушку.

— Хок, извини! — крикнул Билли, подбегая к нему. — Если хочешь, можем прямо сейчас уехать.

— Забей, — холодно ответил Конни. — Только больше не знакомь меня здесь ни с кем.

Ежегодный матч Ракера между Нью-Йорком и Филадельфией тем летом 1959 года превратился в настоящий Матч звёзд. У Филадельфии была, казалось, непобедимая школьная команда, в которой играли будущие профессионалы Уолли Джонс, Уолт Хаззард, Джим Вашингтон и Том Хувер ростом шесть футов девять дюймов — около 206 сантиметров, всеамериканский центровой из школы Бишоп-Джон-Кэрролл в Вашингтоне.

Но тот день принадлежал Конни Хокинсу.

— Он был невероятен, — вспоминает Боб Маккаллоу, участвовавший в той игре. — Хок завёлся до предела, потому что New York Post написала, будто Бишоп-Кэрролл — лучшая команда страны, а не Бойз-хай. И всю злость он выместил на Хувере. Он заблокировал его первый бросок, ткнул в него пальцем и заорал: «Больше не бросай!» Хувер попробовал ещё раз. Хок вколотил его бросок прямо ему в лицо, снова погрозил пальцем и крикнул: «Я же сказал — больше не бросай!» Народу собралось полно, все просто обезумели. Всё, что делал Хок, выглядело невероятно. Я уже ждал, что он сейчас перепрыгнет через щит. Мы выиграли, Хока признали самым ценным игроком матча, а Хувера — самого раскрученного школьного баскетболиста Восточного побережья — практически выгнали с площадки его собственной беспомощностью.

Той зимой Конни и Бойз-хай считались безоговорочными фаворитами города. Единственным настоящим соперником должны были стать Уингейт-хай и Роджер Браун.

Конни и Роджер знали друг друга уже несколько лет, но до сих пор ни разу не сходились напрямую. До предыдущего сезона Роджер был гораздо более сильным игроком. Он попал во вторую сборную Нью-Йорка в тот момент, когда Конни всё ещё сидел в запасе Бойз-хай. Роджер не отличался выдающимся владением мячом, но мощно играл на подборе и великолепно бросал.

Хотя Браун и Хокинс были ровесниками, Роджер всегда выглядел увереннее и взрослее.

— Многие его не любили, потому что он был довольно высокомерным, — вспоминает Конни. — Но мне так нравилось, как он играет, что на характер мне было наплевать. Летом перед выпускным годом мы вроде как подружились. Я иногда ходил на свидания, но таким ебарем, как Роджер, точно не был. Он, кажется, встречался с половиной девчонок в Уингейт. Иногда приглашал меня на вечеринки или сводил с кем-нибудь. Он познакомил меня с девушкой по имени Лоис, и несколько раз мы ходили вчетвером. Но по-настоящему близкими не стали — оба знали, что скоро встретимся на площадке.

После ухода Бервелла Хокинс стал капитаном Бойз-хай. Он играл и на передней, и на задней линии, по-прежнему бросал нечасто и — поскольку к большому перерыву Бойз обычно вела очков тридцать — редко проводил на площадке весь матч. Но его превосходство даже над другими сильнейшими школьными игроками города было настолько велико, что он всё равно набирал в среднем 25,2 очка. В одном матче Хок записал на свой счёт 60 очков.

Хотя Хок уже вырос до шести футов шести дюймов — около 198 сантиметров — и весил 190 фунтов — около 86 килограммов, по-настоящему крепким его тело всё ещё не стало. Питался он по-прежнему плохо и выносливостью не отличался. Поэтому Хок часто экономил силы, включаясь на полную только тогда, когда это действительно требовалось. Некоторые наблюдатели жаловались, что он играет слишком вальяжно. Один спортивный журналист описал его как «сонную газель, лениво скачущую по площадке».

Но ещё до начала сезона Конни уже называли самым талантливым баскетбольным проспектом, когда-либо появлявшимся в Нью-Йорке.

— Он умеет всё: бегать, бросать, подбирать, защищаться, — говорил Фишер. — У него есть шестое чувство, позволяющее видеть, как развивается эпизод даже у него за спиной. Он может стать Бобом Коузи ростом шесть футов шесть дюймов.

Третий матч Бойз-хай, против сильной ДеУитт-Клинтон, показывали по телевидению.

— Думаю, у нас в районе смотрели вообще все, — вспоминает Хок. — За несколько дней до игры люди постоянно подходили ко мне на улице и говорили о ней. Я немного нервничал.

В итоге он набрал 41 очко, раздал 15 результативных передач и привёл Бойз-хай к двадцать первой победе подряд.

— После того как я посмотрел этот матч, — сказал ветеран тренерского цеха Сент-Джонс Джо Лэпчик, — я всю ночь не мог уснуть.

Единственным серьёзным соперником по дивизиону должна была стать Бруклин-Тек во главе с форвардом сборной Нью-Йорка Доном Флэттом ростом шесть футов четыре дюйма. По росту Тек не уступала Бойз-хай, а её тренер Генри Голдман предсказывал сенсацию.

— Слышал, говорят, Хокинс бережёт силы специально для Тек, — сказал Голдман. — Ну что ж, может, и Флэтт бережёт себя для Бойз.

Команды встретились дважды.

Бойз-хай победила 85:66 и 92:42. Конни набрал соответственно 33 и 34 очка. Во втором матче он позволил Флэтту набрать лишь шесть.

Скауты колледжей уже буквально слюной исходили.

— Я знаю, что Конни Хокинс — лучший школьный баскетболист страны, — заявил ассистент тренера Северной Каролины Ли Террилл. — Мне даже не нужно смотреть на остальных, чтобы быть в этом уверенным.

В плей-офф PSAL в «Гардене» Бойз-хай вошла с результатом 17–0, но уже без Микки Фишера. Тренер уехал руководить олимпийской сборной Израиля. Его место занял помощник Ховард Джонс, серьёзный молодой чернокожий тренер, который в 1947 году сам был капитаном Бойз-хай.

— Мне было тяжело, когда мистер Фишер уехал, — говорит Конни. — Но Хауи помогал ему ещё с осени. Он вообще ничего не менял из того, что делал мистер Фишер, разве что орал поменьше. Так что я думал: всё равно победим.

Благодаря череде феноменальных матчей Хокинса Бойз-хай без особых проблем прошла первые раунды турнира и вышла в полуфинал. Там её уже ждали Роджер Браун и Уингейт. Обе команды по-прежнему не проиграли ни одного матча. Казалось, победитель этой встречи почти наверняка станет чемпионом.

Вероятно, это было самое памятное противостояние в истории школьного баскетбола Нью-Йорка. Но сам Конни предпочёл бы забыть тот матч. Перед игрой он нервничал и никак не мог поймать свой ритм. Хауи Джонс поручил ему опекать Брауна. Конни идея понравилась. Но очень быстро он получил два фола.

— Я сказал Хауи, что мне лучше переключиться на другого игрока, — вспоминает он, — но тот ответил: «Нет». У Роджера был этот толстый парень по фамилии Фойерштейн, который ставил ему заслоны. Я всё время в них врезался. Роджер бросал свои дальние джамперы буквально у меня над кончиками пальцев. Один раз я даже задел мяч, а он всё равно залетел. Он вообще не промахивался. Я начал паниковать и злиться. Полез в пару идиотских проходов и дважды получил фол в нападении. Казалось, всё вокруг поплыло и вышло из-под контроля.

На глазах у восемнадцати тысяч ошеломлённых зрителей Хок получил ещё один фол в нападении и незадолго до конца третьей четверти выбыл за перебор персональных.

— Я вообще ничего не соображал, — говорит он. — Был уверен, что мы проиграем. Но в последней четверти мой партнёр Уайли Бриггс остановил Роджера, и мы всё-таки вытащили матч.

Бойз-хай победила — 62:59. Но Браун набрал 39 очков против 18 у Хокинса.

— В раздевалке радовались все, кроме меня, — говорит Конни. — Мне было стыдно. Я хотел только одного — реабилитироваться в финале.

Но возможности ему не представилось. Через два дня Бойз-хай завоевала чемпионский титул, однако безнадёжно уступавшая ей по классу Коламбус-хай почти весь матч намеренно тянула время. Конни набрал всего два очка. Бойз победила — 21:15. Они снова стали чемпионами.

После игры Конни присоединился к шумным крикам и празднованию в раздевалке. Именно он привёл команду к титулу и сорока победам подряд. Но у этой победы оставался горький привкус.

— Меня потом долго подкалывали из-за того, что Роджер меня переиграл, — вспоминает Хок. — Забавно, но я так злился на самого себя именно потому, что даже в том матче видел: на самом деле я сильнее его. Он почти ничего не умел, кроме как бросать. Просто я сам себя слишком накрутил. Мне казалось, что если мы оба окажемся в действительно жёсткой конкуренции, я выступлю лучше. Но я думал, что шанса это доказать уже никогда не будет.

Местные тренеры были согласны с Хоком. И Конни, и Роджер вошли в сборную Нью-Йорка. Но именно Хокинса признали лучшим школьным баскетболистом города.

«Обладая редкой для игрока такого роста техникой, — писала Post, — Конни создавал партнёрам едва ли не столько же очков, сколько набирал сам. Его бескорыстная игра произвела впечатление и на тренеров соперников, и на игроков — и, без сомнения, не осталась незамеченной колледжами по всей стране».

Через несколько недель Хок был включён в первую пятёрку всеамериканской школьной сборной по версии журнала Parade. Браун попал в третью сборную.

Той весной Конни получил шанс доказать, что все эти награды были заслуженными, и заодно залечить уязвлённую гордость. Его и Роджера пригласили принять участие во всеамериканском Матче Восток — Запад, который должен был состояться 29 июня 1960 года на стадионе «Рузвельт» в Джерси-Сити.

В этом матче собралась, пожалуй, сильнейшая группа школьных баскетболистов, когда-либо выходивших вместе на одну площадку. За Запад играли будущие профессиональные звёзды Джо Колдуэлл, Джефф Маллинс, Пол Сайлас и Джордж Уилсон, а также Билл Хмелевски ростом шесть футов десять дюймов — около 208 сантиметров, который позднее привёл Дейтон к победе в NIT и играл в Американской баскетбольной лиге, и Коттон Нэш, всеамериканская звезда Кентукки, который после короткой карьеры в Американской баскетбольной ассоциации ушёл в профессиональный бейсбол.

В состав Востока входили Хокинс, Браун, Барри Крамер — будущая всеамериканская звезда NYU, проведший несколько лет в НБА, — Арчи Робертс, знаменитый квотербек футбольной команды Колумбийского университета, Джей Бакли ростом шесть футов десять дюймов, ставший звездой Дьюка, и Джон Томпсон того же роста, который позднее провёл сезон в «Бостон Селтикс».

Матч должен был пройти под открытым небом. Было продано двадцать тысяч билетов. Конни едва туда не попал.

Когда пришло приглашение, он был вне себя от счастья. А потом понял, что 29 июня — день выпускной церемонии в Бойз-хай. За ужином он между делом сказал, что на вручении аттестатов его не будет. Мать, которая всё ещё держала семью в узде с помощью ремня, тут же его оборвала:

— Я слишком долго ждала этого вечера. Ты там будешь. Чтобы я могла на это посмотреть.

Хок был раздавлен. Роджер посмеялся над ним, когда Конни попытался объяснить, почему не сможет сыграть. Организатор матча Хаскелл Коэн яростно жаловался Хауи Джонсу. Но Дороти Хокинс было плевать, сколько билетов продал Хаскелл Коэн и сколько людей останутся разочарованными. Она знала только одно: женщина с Лексингтон-авеню увидит, как её сын оканчивает школу, прежде чем окончательно ослепнет.

Всю церемонию Хок просидел мрачнее тучи. Но когда всё закончилось, он с аттестатом в руках поцеловал мать и увидел слёзы в её почти ослепших глазах, матч в Джерси вдруг показался чем-то очень далёким.

И тут он заметил, как Фредди машет ему рукой из задней части зала.

— Твоя баскетбольная форма уже в машине! — крикнул брат. — Если поднажмём, успеем на игру!

Хок пулей вылетел на улицу.

До Джерси-Сити они добрались так быстро, что за это время можно было разве что успеть выписать им штраф за превышение скорости.

И тут Конни сделал неприятное открытие. Брат положил ему защитную раковину, белые носки, полотенце и мыло — прекрасный комплект, если только Хок собирался играть босиком.

— Фред, — простонал Хок, — ты кроссовки не взял!

На стадионе он лихорадочно пытался найти хоть какую-нибудь подходящую обувь. Матч уже начался, а баскетбольные кроссовки 14-го размера обычно просто так под рукой не валяются. Наконец кто-то раздобыл пару 12-го размера. Ногам было мучительно тесно, но Хок выбежал к скамейке, а через несколько мгновений уже оказался на площадке.

Конни получил передачу. К нему приблизился Джордж Уилсон, размахивая огромной ладонью прямо перед лицом Хока. Хокинс много слышал об Уилсоне. На Среднем Западе считали, что этот чикагский центровой ростом шесть футов восемь дюймов — около 203 сантиметров — лучший молодой игрок передней линии в стране. Конни сделал ложный замах, а затем забросил мяч с пятнадцати футов. Вскоре повторил тот же приём и забил снова. Потом обошёл Уилсона в проходе и вколотил сверху, выкрутившись в воздухе и завершив данк обратным движением руки. Уилсон попытался ответить, но Конни заблокировал его бросок.

Хок слышал рёв трибун. Боль в ступнях исчезла. Адреналин бил через край, а ему было что доказывать. Матч, который должен был стать витриной лучших школьных талантов всей страны, вместо этого превратился в его личную сцену.

— Площадка под открытым небом стала скользкой из-за влажности, — вспоминает Пол Сайлас. — Скользили все. Все, кроме Конни. Казалось, он вообще земли не касается. Как только он появился, нам пришёл конец. Он даже достал весь свой набор трюков: вёл мяч за спиной, отдавал передачи между ног. Делал вообще всё. Я никогда этого не забуду. До сих пор не могу поверить, что школьник мог играть настолько хорошо.

Когда матч закончился, Хокинс был совершенно вымотан. Но внутри его охватило спокойное чувство полного удовлетворения. Игроки обеих команд окружили его. Жали руку, хлопали по спине.

Матч против Уингейт больше не казался таким уж важным. И тут из громкоговорителей разнеслось его имя. Конни Хокинс был признан самым ценным игроком матча. Он встретился взглядом с Роджером Брауном. Роджер сыграл неплохо, но ничего выдающегося не показал. Он мрачно отвёл глаза.

Конни вышел к центру площадки, утопая в гуле аплодисментов. Там ему вручили самый огромный и сверкающий золотой кубок, который он когда-либо видел. Хок попытался что-то сказать, но не смог выдавить ни слова. Он смотрел на кубок, потом обвёл глазами стадион. Двадцать тысяч человек стояли и аплодировали ему.

[1] All-City — символическая сборная лучших школьных игроков города по итогам сезона. Попадание в такую команду в Нью-Йорке считалось серьёзным признанием и резко повышало внимание университетских тренеров и вербовщиков.

[2] Боро (англ. borough) — административный район Нью-Йорка. Город состоит из пяти боро: Манхэттена, Бруклина, Куинса, Бронкса и Статен-Айленда.

Также подписывайтесь на канал в телеге t.me/basketpolka

2. БАСКЕТБОЛ В ГЕТТО

«Если вы ищете настоящих баскетболистов, начинать надо в таких местах, как Бедфорд-Стайвесант».
— Эл Макгуайр, главный тренер баскетбольной команды Университета Маркетт

Баскетбол — игра Нью-Йорка. Он был спортом гетто задолго до того, как гетто стали чёрными. Даже летом, когда асфальт раскаляется от жары, нью-йоркские ребята играют в баскетбол. Для него не нужно ни дорогое снаряжение, ни огромное свободное пространство — только кольцо, мяч и мальчишка.

Когда-то это была игра ирландских и итальянских католиков в Рокавее и евреев с Фордэм-роуд в Бронксе. Баскетбол был развлечением, способом завоевать уважение и шансом выбраться наверх. В 1930-е и 1940-е годы самые серьёзные турниры за пределами «Мэдисон-сквер-гарден»[1] проходили на школьных площадках, в общественных центрах и отделениях YMCA[2]. Выросшие в этих играх баскетболисты затем отправлялись в Сент-Джонс, Нью-Йоркский университет, Городской колледж Нью-Йорка и Университет Лонг-Айленда, превратив Нью-Йорк в Мекку студенческого баскетбола. Те, кого не поглотил букмекерский скандал начала 1950-х[3], продолжали карьеру среди профессионалов, где сыграли важную роль в превращении НБА в признанную ведущую профессиональную лигу. Нью-йоркские баскетболисты славились своим пониманием игры и мастерским владением мячом. Они знали баскетбол, потому что жили им. Сегодня воспитанники нью-йоркских площадок работают тренерами повсюду. Эл Макгуайр, Ричи Герин, Лу Карнесекка, Фрэнк Макгуайр, Ред Ауэрбах, Боб Коузи, Ред Хольцман и Джек Макмэхон — лишь некоторые из тех, кто вырос на нью-йоркском асфальте.

Демография и экономика города менялись. Евреи и католики начали массово переселяться в пригороды, а у их детей появились машины, лодки и летние лагеря. В самом городе и его окрестностях по-прежнему вырастало немало хороших белых баскетболистов, но лучший баскетбол теперь играли в чёрных гетто. У здешних детей не было ни уроков кларнета, ни занятий балетом. Родители отправляли их в общественные центры, лишь бы те не болтались по улицам. Летом единственным местом для игр становилась школьная площадка, и в условиях такой конкуренции мальчишки взрослели очень быстро. Любой пацан мог прийти на площадку и оказаться в дворовой игре с профессионалами или звёздами студенческого баскетбола, которым приходилось защищать свою репутацию от местных героев.

Сотни независимых команд играли круглый год. Если мальчишке не нравился тренер школьной команды, он почти наверняка мог найти не менее серьёзную конкуренцию в местной церковной лиге или общественном центре. А летних турниров было столько, что сильный игрок мог выходить на площадку каждый день.

В Бедфорд-Стайвесанте, где между многоквартирными домами через каждые несколько кварталов втиснуты баскетбольные площадки, высокий парень с огромными кистями и координацией выше среднего совершенно естественно тянулся к этой игре. К тому времени, когда для Конни пришла пора поступать в старшую школу, он уже играл и со звёздами студенческого баскетбола и НБА, и почти со всеми сильнейшими школьниками города. При всём своём равнодушии к баскетболу он имел куда больше опыта игры против серьёзных соперников, чем любой выпускник школы из Скарсдейла, родители которого платили сотни долларов за его обучение в баскетбольном лагере.

Как и большинство ребят из его района, Хоук начинал в общественном центре. Миссис Хокинс работала в детском саду с восьми утра до пяти вечера. Она не хотела, чтобы после школы Конни болтался по улицам, но и доверить ему ключ от квартиры не решалась. Когда ему было восемь, она сказала:

— Нелиус, после уроков в школе открывают спортзал. Они называют это общественным центром. Играй там, пока я не вернусь домой.

Конни нравилось в центре. Там были шаффлборд, настольный теннис и бильярд — и во всё это он играл хорошо. А ещё баскетбол — в который он играл плохо. Поначалу, несмотря на рост, Конни не дотягивал даже до мальчишек своего возраста. Хоук играл на другом конце площадки вместе с девочками.

— И даже там я был не лучшим, — рассказывает он. — Я только учился вести мяч и забивать из-под кольца. Но там была девчонка по имени Вики, у неё был крюк, а я вообще не мог её удержать, поэтому моя команда постоянно проигрывала.

В следующие несколько лет координация Конни улучшалась, чего нельзя было сказать о его телосложении. Некоторые его друзья — например, Джеймс Митчелл, единственный знакомый Конни, который действительно усердно учился, и Генри Халлибертон, крепкий парень с безумным взглядом, прогуливавший школу вместе с Хоуком, — ходили в отделение YMCA «Карлтон» неподалёку от его дома. Когда Конни было около одиннадцати, он отправился туда вместе с ними. «Карлтон» был отделением YMCA для чернокожих и славился своими баскетбольными командами. Тренер Джин Смит, невысокий мускулистый чернокожий полицейский, был помешан на основах игры. Он помог вырасти нескольким баскетболистам, которые впоследствии стали звёздами Бойз-хай — настоящего дворца школьного баскетбола Бруклина. Именно у Смита Конни начал по-настоящему учиться баскетболу.

Такие, как Джин Смит, есть в каждом гетто, особенно в Нью-Йорке: никому не известные люди, которые проводят свободное время на школьных площадках и в общественных центрах, занимаясь с детьми. Для них это вторая работа, но первая любовь. Сами они редко добиваются известности как игроки — Смит, например, был слишком мал ростом, чтобы попасть в команду Бойз-хай, — но им нравится ощущение баскетбольного мяча в руках, и счастливее всего они именно рядом с баскетболом.

Когда Конни впервые неуверенно вышел на шершавый деревянный паркет «Карлтона», его белые шорты болтались на ногах, тонких как спички. Смит сделал вид, будто собирается ударить Хоука в живот.

— Я хотел посмотреть, как он отреагирует, — вспоминает тренер. — Конни оказался настолько быстрым, что его руки уже ждали мою руку. Я подумал: «Эй, а из этого, может быть, получится парень, который умеет обращаться с мячом».

Какое-то время Конни вообще ничем особенным не выделялся. Но, сидя в запасе самой младшей из трёх команд, которые тренировал Смит, он впервые начал осваивать основы баскетбола. Смит расставлял на площадке ряд стульев и заставлял игроков вести мяч между ними, словно лыжников, проходящих ворота слалома. Он завязывал им глаза, чтобы приучить вести мяч с поднятой головой. Тренер вспоминает, что Конни схватывал всё на лету. Сам Конни, как обычно, помнит совсем другое:

— Я помню, как постоянно лажал на этих упражнениях и врезался в стулья. Вот это у меня до сих пор в голове.

Конни был седьмым игроком команды — когда вообще являлся на игры.

— Он пропускал кучу матчей, — с улыбкой рассказывает Смит. — Мы играли по субботам утром. Иногда, если народу не хватало, мне приходилось идти к нему домой и пытаться его разбудить. Он вечно спал.

Даже когда Конни удавалось прийти, своей игрой он никого не поражал. И всё же Смит заметил в нём какие-то проблески таланта.

— У него были эти огромные руки, — вспоминает тренер. — И для своего возраста он очень хорошо пасовал. Большинство детей при первой возможности хотят бросить сами, а Конни, казалось, больше нравилось отдавать передачи. Если уж на то пошло, он даже слишком часто отдавал мяч партнёрам.

Команда Конни разделила первое место. Предстоял решающий матч против команды YMCA из Лонг-Айленд-Сити. «Карлтон» проиграл. Конни проспал и на игру не пришёл.

Летом, когда Хоку исполнилось двенадцать, он начал регулярно играть на школьных площадках. Выбор был невелик. Днём в квартире стояла невыносимая духота. Своей бейсбольной перчатки у него не было, поэтому с софтболом было слишком много мороки. А в стикбол на улице обычно заправляли ребята постарше.

Оставался баскетбол.

Конни играл в четырёх кварталах от дома, на площадке возле школы № 45, которую тогда сносили и позднее отстроили заново уже как школу № 270. Школьный двор кишел тощими мальчишками в футболках и потёртых кроссовках, которые стучали потрёпанными баскетбольными мячами с девяти утра и до тех пор, пока в темноте уже невозможно было разглядеть кольцо. Чем больше Конни играл, тем сильнее его удивляло, что он лучше большинства сверстников. У него появился мягкий бросок с места двумя руками, он хорошо пасовал и обнаружил, что, если как следует постараться, может прыгнуть выше многих ребят постарше. Но уставал он по-прежнему быстро, и в жаркие дни сидеть у проволочной ограды ему нравилось куда больше, чем носиться взад-вперёд по площадке.

Однажды Конни, как это иногда случалось, оказался в игре с ребятами постарше. Лучшим среди них был невысокий защитник по имени Эдди Симмонс. Конни много раз видел, как тот уверенно расхаживал по «Карлтону», где Симмонс был звездой средней возрастной команды. Хок слышал, что той зимой Симмонс, будучи всего лишь второгодкой, должен был попасть в основной состав Бойз-хай.

Конни пришлось защищаться против Симмонса. Тот пошёл в проход, всадил локоть Хоку в живот и, пока Конни, пошатываясь, отступал назад, забил из-под кольца. В следующий раз, когда команда Симмонса получила мяч, он повторил тот же приём, но мяч выкатился из кольца.

— Он на мне сфолил! — крикнул Симмонс.

— Чего? — возмутился Хок. — Ты сам меня локтем хуяришь.

— Эй, ублюдок, не пизди мне тут, — бросил Эдди, забирая мяч у одного из партнёров Конни и готовясь ввести его из-за боковой.

— Погоди, — вяло запротестовал Конни, но Симмонс уже ввёл мяч в игру.

Он резко проскочил мимо Конни, получил обратную передачу и забил. Хоку оставалось лишь покачать головой.

Через несколько мгновений Симмонс снова пошёл в проход. Но вместо того, чтобы идти до самого кольца, он резко остановился и выпрыгнул для броска. Потерявший равновесие Конни рванулся ставить блок-шот и ладонью заехал Симмонсу по лицу.

— Смотри, куда руками машешь, тощий хуесос! — заорал Симмонс и толкнул Конни в грудь.

— Я не специально, — попытался объяснить Хокинс.

— Пиздишь, — отрезал Эдди. — А тебе вот так понравится?

Он ударил Конни ладонью по лицу. Щёку Хока обожгло. На глаза навернулись слёзы. Он наугад махнул кулаком в сторону Симмонса. Невысокий жилистый парень пригнулся, а затем пробил Конни левой в лицо и правой в живот.

Хок ответил. Он тоже выбросил левую, а следом правую. Второй удар пришёлся Эдди в боковую часть головы. Тут остальные игроки растащили их.

Симмонс, похоже, ухмылялся. Хок вопросительно посмотрел на него, но ничего не сказал. Игра возобновилась, Конни стал опекать другого игрока, и больше они с Эдди не сталкивались.

Когда игра закончилась, Конни отошёл от остальных и в одиночестве уселся у ограды.

— Даже этот мелкий ублюдок мной помыкает, — пробормотал он себе под нос.

— Эй, чувак, давай руку.

Конни поднял голову. Над ним стоял улыбающийся Эдди.

— Забей на драку, чувак, — сказал Симмонс. — Оба психанули. Ничего страшного.

Эдди сел рядом.

Так началась одна из самых важных дружб в жизни Конни.

— Что мне понравилось в Хоке после нашей первой драки — он ответил мне той же комбинацией ударов, которой я только что пробил его, — рассказывает теперь Эдди. — Люди говорили, что он тупой, но уже тогда я понял, что это нихуя не так. Как только он выбросил точно такую же комбинацию, как я, я подумал: «Чёрт, а этот пацан быстро учится». Остаток игры я наблюдал за ним — за его руками, за тем, как он прыгает, — и у меня появилось чувство, что однажды он станет великим. А когда мы разговорились, я понял, что он хороший парень. Мы сразу сошлись. Он слушал всё, что я говорил, и вроде как начал меня боготворить. И, признаюсь, мне это нравилось.

Эдди Симмонс казался Конни самым ярким и авторитетным человеком из всех, кого он когда-либо встречал. Симмонс был воплощением всего того, каким хотел стать сам Конни: жёстким, бойким на язык, уверенным в себе экстравертом; ловкачом, у которого на любой случай имелись своя хитрость и свой план; спортсменом, которого уже знали в районе, а вскоре предстояло узнать всему городу. Если бы Эдди вырос на Парк-авеню, а не на Лафайетт-авеню, он, вероятно, стал бы президентом класса в какой-нибудь престижной частной школе вроде Хорас-Манн, а затем превратился бы в блестящего молодого воротилу бизнеса. Но в Бед-Стае к признанию вели две дороги: «плохие» ребята вступали в банды, «хорошие» играли в баскетбол.

— Эдди практически ни о чём, кроме баскетбола, не думал, — говорит Джин Смит, который также был первым тренером Симмонса. — Если ребята начинали говорить о чём-нибудь другом, даже о другом виде спорта, он переводил разговор на баскетбол.

Симмонс постепенно становился одним из лучших защитников, когда-либо игравших на нью-йоркских площадках. Даже сегодня, спустя много лет после того, как Эд перестал играть, его имя произносят с почтением и в Гарлеме, и в Бед-Стай. Подтянутый парень со стальным взглядом, в лучшие годы ростом всего пять футов девять дюймов — около 175 сантиметров — и весом 160 фунтов — около 73 килограммов, Симмонс как мастер ведения мяча всерьёз ставился в один ряд с Бобом Коузи и Ленни Уилкенсом. В выпускном классе Эдди Бойз-хай не проиграла ни одного матча и завоевала чемпионство города в «Мэдисон-сквер-гарден». Самого Симмонса включили в сборную лучших школьников Нью-Йорка.

Эдди был настоящим ловчилой. В Бойз-хай он держался в основном на наглости и умении выкручиваться, а на уроках почти не появлялся. Ещё будучи школьником, по выходным он под чужим именем играл за деньги в Восточной лиге — сильнейшем профессиональном турнире после НБА. И он был одним из немногих ребят, кто не боялся до смерти Микки Фишера, маленького, но требовательного тренера, создавшего в Бойз-хай настоящую баскетбольную династию.

— Эд всегда и во всём был вожаком, — вспоминает Хокинс. — Он умел заставить ребят делать то, что ему надо. Как-то раз они поругались с Микки Фишером, и Эд сказал, что уйдёт из команды. Мистер Фишер ответил: мол, вали. А Эд говорит: «Если я уйду, вся команда уйдёт со мной». Мистер Фишер не придал этому значения, но на следующий день Эд приходит вместе со всей, блядь, командой и говорит: «Ну всё, мы уходим». Так что мистеру Фишеру пришлось сдать назад.

Университет Вирджиния Юнион предоставил Симмонсу баскетбольную стипендию. Но вместо общежития Эдди поселился в доме тренера. Пока остальные ходили на занятия, Симмонс, капитан и звезда команды, открыл при университете химчистку. Он настолько заправлял всем в кампусе, что получил прозвище «Царь».

Годы спустя, когда Конни и Эд вместе ездили по стране, Хок наблюдал, как тот заболтает управляющего гостиницей так, что счёт в итоге просто рвали, или подкрутит счётчик пробега в арендованной машине, позволяя им путешествовать практически бесплатно.

— Шесть лет Эд меня опекал. Мне казалось, он знает вообще всё, — говорит Конни. — Я постоянно обращался к нему за советом. Он был мне как старший брат, которому ты действительно небезразличен.

Поначалу они встречались только на школьных площадках. Эд вращался в слишком взрослой и быстрой компании, чтобы Хок мог за ним поспевать. Но поговорить с Конни о баскетболе время он находил всегда.

— У тебя огромный потенциал, — говорил он Хоку. — Только вес набрать надо. Чувак, ты такой тощий, что смотреть страшно.

Когда у Эдди было время, они играли один на один. Симмонс вёл мяч поближе к кольцу, продавливал Хокинса корпусом, иногда даже сбивал его с ног, а затем спокойно забивал. Когда мяч был у Конни, ему иногда удавалось бросить поверх более низкого соперника. Но гораздо чаще быстрые руки Симмонса выбивали у него мяч.

— Тебе уверенности не хватает, — говорил Эд. — Нельзя позволять мне так тобой помыкать. И лучше ты не станешь, пока играешь с мелюзгой. Единственный способ расти — играть с ребятами старше себя. У них хоть чему-нибудь научишься.

Ближе к концу лета Эдди пристроил Хока в несколько игр на «центральном корте» школьной площадки № 45. Большинство игроков там выступали за основные составы своих школьных команд. На каждой площадке в гетто существовала своя иерархия: определённые корты предназначались для лучших игроков, а некоторым баскетболистам не приходилось ждать своей очереди, чтобы сыграть с победителями предыдущего матча. На асфальте школы № 45 жёлтой краской были размечены три площадки. Та, что находилась ближе всего к ограде со стороны Лафайетт-авеню, предназначалась для младших. Лучшие играли на центральной, и по выходным вдоль забора выстраивались мальчишки, ожидавшие своего шанса попасть в игру.

Но Эдди Симмонсу ещё до второго года старшей школы ждать никогда не приходилось.

— Неважно, кто пришёл туда раньше, — с восхищением вспоминает Конни, — Эд просто выходил на площадку и начинал всем заправлять. Если он хотел, чтобы я сыграл, просто говорил им взять меня в команду. Тем первым летом я играл не особо хорошо, но становился всё лучше и прогрессировал гораздо быстрее большинства ребят из-за того, с кем мне приходилось играть. Когда я возвращался в YMCA и в школу, то уже был лучше многих ребят, которые раньше играли лучше меня. В седьмом классе я был лучшим баскетболистом во всей школе № 3.

По школьным правилам за команду могли играть только восьмиклассники. Но в седьмом классе рост Конни уже составлял шесть футов — около 183 сантиметров, — и он мог допрыгнуть до кольца. Это не мешало другим ребятам избивать его, а учителям — издеваться над его медлительностью, зато баскетбольному тренеру Конни пришёлся по душе. Настолько, что тот закрыл глаза на правило.

— У нас была хорошая команда, — вспоминает Хок. — За весь сезон проиграли только один матч. Я набирал больше всех очков. Меня по-прежнему легко было затолкать, но я мог перепрыгнуть остальных. Следующие два года в городе начали открывать неполные средние школы, и я играл за 258-ю. Там я уже действительно был лучшим. Я мог повиснуть на кольце и держать мяч одной рукой. Многие ребята от этого охуевали.

Он также продолжал играть у Джина Смита — сначала в «Карлтоне», а когда его снесли, в Бедфордском отделении YMCA.

— Как игрок он быстро прибавлял, — говорит Смит. — Он уже выходил у нас в стартовой пятёрке, хотя остальные игроки старта в Бедфорде учились в старшей школе. Он учился использовать свои огромные кисти при передачах и ведении.

— Джин возил нас по всему городу играть против команд других отделений YMCA, — вспоминает Конни. — Мы ездили на метро в Гарлем, Куинс, по всему Бруклину. Тогда я впервые по-настоящему начал выбираться за пределы гетто. В нашем районе в те годы ещё оставалось несколько белых ребят, и мы нормально ладили. Они были не такими бедными, как мы, и, думаю, я им завидовал, но у меня никогда не было ощущения, что я им не нравлюсь. Мы все были просто детьми. Просто играли. Но когда Джин начал возить нас туда, где жили белые, я увидел, что у них спортзалы и школы лучше, и почувствовал разницу. На одном турнире в Гринпойнте, еврейском районе, меня впервые назвали ниггером.

У самой площадки стояла и курила компания белых подростков с зачёсанными назад «утиными хвостами» и в чёрных кожаных мотоциклетных куртках. Во время игры Конни заметил, что они показывают пальцами на площадку и смеются. Потом услышал крик:

— Эй, ниггер! Да, ты, чёрный ниггер! Чё ты бегаешь как долбоёб, чёрный ниггер!

Хок растерялся. Когда он в следующий раз побежал на другую половину площадки, то уставился на них.

— Гляньте на ниггера! — крикнул один из парней. — Гляньте на него и всех его дружков-ниггеров!

Ребята засмеялись. Конни не знал, что делать. Ему казалось, что он должен с ними драться, но уверенности не было.

Джин Смит тут же вскочил и попросил тайм-аут. Он заговорил с тренером команды Гринпойнта, пока чернокожие игроки исподлобья смотрели на издевавшихся над ними белых. В конце концов подростков выгнали из зала.

Но случившееся не давало Конни покоя. Вечером он рассказал обо всём Фреду.

— Чувак, — рассмеялся старший брат, — так уж всё устроено. Ещё узнаешь: полно белых, которым ты не нравишься просто потому, что ты чёрный. Не только копы будут называть тебя ниггером.

Утешало Хока то, что на площадке ребята из Бед-Стая обычно разносили белых мальчишек.

— Когда мы ехали куда-нибудь вроде Флашинга или Гринпойнта, — отмечает Смит, — мы были почти уверены, что победим. Те ребята были не такими голодными до игры и не такими опытными. Наши летом играли целыми днями, каждый день. Больше им всё равно было нечем заняться. Разницу сразу становилось видно, когда мы приезжали играть в Гарлем. Вот там каждый матч превращался в войну! Гарлемские ребята играли жёстче наших.

В YMCA Конни впервые почувствовал вкус самого ожесточённого баскетбольного соперничества Нью-Йорка: Гарлем против Бруклина. Гарлемские ребята говорили о Бруклине так, словно тот находился в другом штате. А бруклинские баскетболисты, отправляясь играть против манхэттенцев, говорили, что едут играть против «ребят из города». Различались и стили игры. В Гарлеме играли жёстче и больше полагались на физическую силу, в Бруклине — чаще атаковали бросками с дальней дистанции.

— В Гарлеме игроки больше двигаются, — говорит Смит. — Они лучше ведут мяч, лучше идут в проход и играют жёстче. Зато ребята из Бруклина лучше бросают. Всё потому, что в Гарлеме, когда играли на одно кольцо, после подбора мяча, брошенного соперником, не нужно было сначала выводить его за линию штрафного броска. Можно было сразу добивать. Поэтому там было много борьбы за подбор и бросков из-под кольца. В Бруклине мяч сначала нужно было отдать назад, поэтому там больше бросали с дистанции и больше пасовали. Думаю, поэтому бруклинские ребята лучше проявляли себя в колледжах и среди профессионалов. У них был дальний бросок, который помогал справляться с большими центровыми.

Но Смит добавляет:

— Да и вообще, гораздо больше бруклинских ребят поступали в колледжи. Школы в Гарлеме были ещё хуже наших. Тамошние ребята быстрее бросали учёбу или не могли ужиться со своим тренером и уходили играть за независимые команды. В итоге их не замечали те, кто раздавал спортивные стипендии. Многие даже школу не заканчивали. И проблема с наркотиками раньше всего ударила именно по Гарлему. Очень многие из лучших игроков так никогда из него и не выбрались.

Самые жёсткие подростковые матчи в Гарлеме проходили при церкви Сент-Филлипс. Самый известный из тренеров гетто, Холкомб Ракер — организатор лучшего летнего турнира города, который теперь носит его имя, — всегда собирал мощнейшую команду. В крошечном спортзале кольца висели вплотную к кирпичным стенам, которые заодно служили и границами площадки. От стены разрешалось даже вести мяч, и Конни был потрясён, увидев, как некоторые игроки «Сент-Филлипс» «отталкивались ногой от стены, взлетали вверх и забивали сверху».

Игроки «Сент-Филлипс» не всегда отличались гостеприимством. Перед одним из матчей соперник будничным тоном сказал Конни:

— Выиграете здесь, чувак — на улице вам [мат].

В другой раз Хок приехал в Сент-Филлипс и стоял у площадки, наблюдая за предварительной игрой, когда почувствовал, как что-то упёрлось ему в бок. Он повернулся и увидел рядом мальчишку лет пятнадцати. В руке у того был пистолет.

— Гони кроссовки, а не то пристрелю, — сказал парень.

В тринадцать лет мало что могло заставить Конни Хокинса рискнуть получить пулю. Но кроссовки у него были всего одни, в носках играть в баскетбол он не мог, а одна только мысль о том, что снова придётся терпеть ухмыляющегося продавца, натягивающего обувь на его огромные ступни, была невыносима.

— Стреляй, — отрезал Конни и пошёл прочь.

Парень растворился в толпе.

Быстрее всего игра Хокинса развивалась на открытых школьных площадках, где он играл вместе с Эдди Симмонсом. По мере того, как Конни становился всё лучше, Эдди начал брать Хока с собой и со своим другом Джеки Джексоном ростом шесть футов пять дюймов — около 196 сантиметров, ещё одним игроком основного состава Бойз-хай. Они переходили с площадки на площадку в поисках серьёзной игры.

— Когда я уже учился в неполной средней школе, — говорит Конни, — я играл против всех лучших ребят из Бойз-хай. Например, против Томми Дэвиса, который потом играл в Высшей бейсбольной лиге, и Эла Бардена, который попал в сборную города и играл за Нью-Йоркский университет. Они были героями нашего района.

В дворовых играх на открытых площадках судей почти никогда не было. Действовала «система чести»: если игрок считал, что на нём сфолили, он сам объявлял фол и вводил мяч из-за боковой. Разумеется, споров из-за этого возникало предостаточно. А спорить лучше Эдди Симмонса не умел никто.

— Бывало, у него отбирали мяч абсолютно чисто, — смеётся Хок, — а Эд сразу орёт: «Фол!» И всё ему сходило с рук, потому что говорил он так уверенно, будто иначе и быть не могло.

Из-за этой «системы чести» игры становились ещё более контактными, и баскетболистам приходилось осваивать хитроумные движения и броски из самых неустойчивых положений, особенно возле кольца. Такие акробатические броски называли «бросками со школьной площадки». Они были неотъемлемой частью баскетбола в гетто — и не только потому, что без них в такой игре было трудно обойтись.

Дело было ещё и в самолюбии.

Баскетбол на школьной площадке — это один на один, мужчина против мужчины, у всех на виду. В серьёзных дворовых матчах, если игрока уделывали эффектным броском или финтом, партнёры часто кричали ему: «Верни! Верни!» Это означало, что он должен немедленно расквитаться с соперником — не просто забить в ответ, а сделать что-нибудь ещё более эффектное.

Для многих молодых мужчин из трущоб школьная площадка была единственным местом, где они могли по-настоящему гордиться тем, что умеют; где могли двигаться свободно, не сдерживая себя — даже тренерами; где люди аплодировали их достижениям и где благодаря яркой, эффектной игре они хотя бы ненадолго могли подняться над серостью и безвестностью собственной жизни. Поэтому, когда игрок осваивал необычные «дворовые» финты и броски, они становились чем-то большим, чем просто спортивными навыками. Они превращались в неотъемлемую часть его личности. Уровень его «игры» становился мерилом его самого как мужчины.

Так было — и остаётся до сих пор — с Конни.

В те годы, ещё до старшей школы, Хок многому научился, наблюдая за игроками постарше.

— Почти все свои движения я подсмотрел именно на школьных площадках, — говорит он. — Все эти выкрутасы возле кольца, когда я изгибаюсь и выворачиваюсь, — всему этому я научился там. Только пришло это не сразу. Несколько лет старшие ребята так блокировали мои броски, что мяч летел мне прямо в морду.

— Самое невероятное, что я когда-либо видел на площадке, делал Джеки Джексон, — продолжает Конни. — Он был на два года старше меня, но мы с ним и Эдом отлично ладили. У Джеки постоянно болели колени из-за каких-то мягких шишек на них. Но лет в семнадцать эти шишки затвердели, и он стал самым прыгучим человеком, которого я когда-либо видел. Люди клали четвертаки на верхний край щита, а Джеки подпрыгивал и снимал их оттуда. У него был бросок, который назывался «Двойной Дуберри с вишенкой сверху». В быстром отрыве он получал передачу у линии штрафного и прыгал к кольцу, держа мяч двумя руками. Пока летел вперёд и вверх, зависнув в воздухе, он опускал мяч к поясу, поднимал над головой, снова опускал, опять поднимал — и только после этого вколачивал сверху. Никто в мире, кроме него, такого сделать не мог. Каждый раз, когда он это исполнял, народ просто сходил с ума.

Однако первым игроком, которому Хок начал подражать, был Джерри Пауэлл — защитник ростом шесть футов один дюйм, около 185 сантиметров, звезда Бойз-хай, позднее игравший за Северную Каролину A&T. Вместо простого финта влево с последующим проходом вправо Пауэлл делал три-четыре обманных движения, прежде чем пойти к кольцу, а по пути мог ещё несколько раз сменить направление. Когда Конни оставался на площадке один, он пытался повторять эти движения.

— До этого, — говорит он, — я получал мяч, один раз ударял им об пол и бросал. Но после того, как посмотрел на Пауэлла, у меня начали появляться собственные финты.

Летом, когда Конни исполнилось пятнадцать, Эдди часто брал его в Кингстон-парк — высшую лигу бруклинского уличного баскетбола. Там Хок оказывался на одной площадке с Солли Уокером, бывшей звездой Бойз-хай и Сент-Джонс; Элом Иннисом ростом шесть футов семь дюймов — около 201 сантиметра, выступавшим за Сент-Фрэнсис и считавшимся лучшим центровым студенческого баскетбола Нью-Йорка; Винни Коэном, попавшим в сборную города ещё в Бойз-хай и теперь блиставшим за Сиракьюс; Сихьюго Грином, который после попадания в сборную города в Бойз-хай стал всеамериканской звездой в Дюкейне, а теперь играл в НБА за «Сент-Луис Хокс», — а также с большинством сильнейших школьных баскетболистов Бруклина.

Однажды к ним присоединился широкоплечий партнёр Коэна по Сиракьюс, который там же играл ещё и в американский футбол. Его звали Джим Браун, и Хок вспоминает, что играл он чертовски жёстко.

— Конни действительно попал в компанию лучших, — говорит Джин Смит. — Если ты не играл в Кингстон-парке, тебя вообще не считали баскетболистом. Вся настоящая игра была там. В каждом матче кому-нибудь приходилось защищать свою репутацию, поэтому рубились всегда жестоко.

Но известность окружавших его игроков Конни не ослепляла. Более того, он даже не помнит, чтобы в полной мере осознавал её.

— Я знал, что эти ребята знаменитые, — говорит он. — Только иногда не совсем понимал, кто именно передо мной. Я просто радовался, что могу там играть и становиться лучше.

Хок по-прежнему не был без ума от баскетбола.

— Пока он не понял, что станет великим, — говорит Эдди Симмонс, — баскетбол ему не особо нравился. Мне постоянно приходилось ходить к нему домой и будить его, просто чтобы заставить пойти играть.

На школьных площадках Конни больше всего нравилось находиться рядом с местными героями.

— Я сидел, слушал, как они говорят о спорте и девчонках, и гордился уже тем, что нахожусь рядом с ними, — вспоминает он. — Может, я и мечтал стать таким же великим, как Эдди Симмонс, но мне даже в голову не приходило, что это действительно может случиться.

В четырнадцать-пятнадцать лет Хок предпочитал торчать на углу Классон и Лексингтон со своими друзьями Джо Муром, Генри Халлибертоном и Невиллом Смитом и пить дешёвое вино. Если денег не было, продавец из ближайшего винного магазина всегда незаметно подсовывал им бутылку бесплатно.

— Вы мне нравитесь, ребята, — говорил он. — Хорошие пацаны. В бандах не состоите, людей не грабите, не воруете, как вся эта остальная шпана вокруг.

Вечер за вечером они торчали на углу, отпускали сальные шуточки в адрес проходивших девушек и врали друг другу о своих сексуальных похождениях.

Ещё они курили марихуану. С ней Конни познакомил Теодус, когда Хоку было тринадцать. Они бросали монетки к стене фабрики неподалёку, и Конни обыграл Теодуса на пятьдесят центов. Старший парень сунул руку в карман и достал что-то похожее на тонкую сигарету.

— Эй, чувак, — сказал он, — хочешь, отдам тебе вот это вместо тех денег, которые ты у меня выиграл?

— Не-а, — рассмеялся Конни. — На эти деньги я целую пачку сигарет куплю.

Теодус покачал головой.

— Ну ты и тупой ублюдок. Это не сигарета! Это травка, чувак.

— А это что?

— С неё тебя прёт, малыш. С этой штукой улетишь нахуй. Отдам тебе за те пятьдесят центов, которые ты у меня выиграл.

Стоя на тротуаре, Теодус показал Хоку, как затягиваться дымом. Поначалу Конни вообще ничего не почувствовал.

— Да не прёт меня с этого, — сказал он.

Теодус захихикал.

— Ещё как прёт, чувак. Просто ты пока не понимаешь.

И вдруг Конни обнаружил, что смеётся.

— Вот видишь, — сказал Теодус. — Укурился.

— Я всё равно не понял, что в этом такого классного, — вспоминает Конни. — Но через пару недель мы с Теодусом попробовали ещё раз, и тогда меня уже нормально так накрыло. После того как покурил, я вышел на улицу. Я понял, что меня прёт, потому что даже воздух пах лучше. Да и вообще всё вокруг уже не казалось таким дерьмовым.

Позже Хок часто курил травку со своим другом Генри Халлибертоном, который обожал джаз. Они прогуливали школу и шли к Халлибертону домой — у самого Конни проигрывателя не было вплоть до выпускного класса старшей школы, — где крутили косяки. А потом целыми днями валялись, слушали музыку, курили и пили вино.

Как и большинство игроков НБА, выросших в городских трущобах, Конни очень быстро начал воспринимать наркотики как нечто совершенно обыденное.

— В нашем районе можно было достать всё что угодно, — объясняет он. — Только тогда всё было не так, как сейчас. На улицах не торчали сотни торчков, которые клевали носом и воровали всё подряд. В Гарлеме их уже становилось много, да и у нас кое-кто сидел на наркоте, но таких почти не было видно. В те времена улицы были забиты алкашами. Вот этих было полно. А героин употребляли немногие. В основном ребята из банд. Один умер от передоза. Меня это напугало. С героином я никогда не связывался.

Впрочем, почти всё остальное он попробовал. На пикнике, устроенном местным молодёжным центром, один приятель дал ему опиум.

— Мы залезли за какие-то кусты и попробовали, — рассказывает Хокинс. — Мне не особо понравилось. В другой раз он дал мне кокаин. Вот это вообще не понравилось. А потом дал гашиш — и вот тот был ничего.

Но Конни в итоге остановился на травке.

— Её было легко достать. Взрослых, которые продавали наркоту, вокруг хватало. Тогда это были не торчки и не настоящие барыги. В основном обычные люди, которым где-то доставался гашиш, кокс или травка, и они немного продавали, чтобы подзаработать. Всё это казалось совершенно обычным делом.

К середине девятого класса Хокинс всё ещё не задумывался, в какую старшую школу пойдёт. Поскольку он был лучшим игроком в неполной средней школе № 258, многие в районе советовали ему поступать в Бойз-хай и играть у Микки Фишера, чья команда во главе с выпускником Эдди Симмонсом шла к очередному чемпионству города.

— В Бруклине все хотели попасть в «Хай», — говорит Хок. — У школы была великая баскетбольная традиция. Ещё с тех пор, как там играл Солли Уокер, который потом ушёл в Сент-Джонс: если ты был чёрным и играл в баскетбол на дворовых площадках, то мечтал играть за «Хай». Но я особо об этом не думал. Казалось, слишком много возни. Наверное, собирался пойти в какую-нибудь профессиональную школу, получить специальность или типа того.

У Эдди Симмонса были другие планы.

— В следующем году пойдёшь в «Хай», — сказал он Конни той зимой.

— Не думаю, что хочу, — ответил Хок.

— Пойдёшь, — повторил Эдди. — Там ничего сложного. Я сам на уроках почти не бываю. Пошли, познакомлю тебя с мистером Фишером.

— Ладно, — пожал плечами Конни.

Для школьного баскетбола Нью-Йорка Микки Фишер был тем же, кем Джон Вуден впоследствии стал для студенческого. Невысокий, боевитый седовласый мужчина создал настоящую баскетбольную династию, собирая лучшие таланты гетто. Чернокожие ребята сами тянулись к нему. Фишер был строгим сторонником дисциплины, но они знали: он умеет побеждать и делает всё возможное, чтобы его выпускники получили баскетбольные стипендии в колледжах.

Эдди и Конни нашли Фишера в старом, обшарпанном спортзале Бойз-хай.

— Мик, вот тот парень, про которого я тебе рассказывал, — Конни Хокинс, — сказал Эдди.

Фишер внимательно осмотрел Конни с головы до ног. Хок под его взглядом нервно переминался с ноги на ногу. Наконец тренер нахмурился.

— Симмонс, да он же ужасно тощий.

— Да, Мик, — поспешно ответил Эд, — но играть он умеет.

— До кольца допрыгивает?

— Конечно. Хотите посмотреть?

— Да.

Хок замешкался.

— Давай, — сказал Фишер. — Прямо сейчас. Если можешь.

Конни разбежался к корзине. Но вместо того, чтобы прыгнуть с разбега, остановился прямо под кольцом и лишь потом выпрыгнул вверх, ухватившись за обод обеими руками. Он повис на кольце, глядя сверху вниз на Симмонса и тренера.

— А ну слезь с кольца, пока не сломал! — заорал Фишер.

Хок мягко спрыгнул на пол.

— Как, говоришь, тебя зовут? — спросил Фишер, и теперь в его голосе звучало куда больше интереса.

— Конни Хокинс.

— Хочешь учиться в Бойз-хай?

Хок не хотел. Но услышал собственный ответ:

— Да, сэр.

— Ну хорошо, — сказал Фишер. — Посмотрим, что можно сделать.

[1] Madison Square Garden — знаменитая спортивная арена Нью-Йорка. В описываемую эпоху была одним из главных центров профессионального и студенческого баскетбола США.

[2] YMCA (Young Men's Christian Association, «Христианская ассоциация молодых людей») — международная общественная организация. В США её отделения традиционно имели спортивные залы, бассейны и молодёжные программы и играли важную роль в развитии массового баскетбола.

[3] Речь о крупном скандале 1950–1951 годов, когда выяснилось, что игроки нескольких ведущих американских университетских команд получали деньги за манипулирование разницей в счёте матчей. Особенно сильно скандал ударил по студенческому баскетболу Нью-Йорка.

«Foul! История Конни Хокинса» — это история одного из самых ярких и трагических талантов американского баскетбола, которому пришлось годами доказывать право играть на высшем уровне. Конни Хокинс вырос в бедном Бруклине 1940–50-х, на уличных площадках, где баскетбол был не просто игрой, а возможностью вырваться из гетто. Невероятный талант сделал его школьной звездой и привлёк внимание сотен колледжей, готовых на всё ради будущей суперзвезды. Но за красивыми обещаниями скрывался мир денег, подпольных ставок, вербовщиков и договорных матчей, в который восемнадцатилетний Хокинс оказался втянут почти случайно. Читатель увидит американский баскетбол задолго до многомиллионных контрактов, глобального телевидения и современной NBA — эпоху переполненных уличных площадок, первых больших звёзд и студенческого спорта, где правила нарушались едва ли не чаще, чем соблюдались. Это одновременно биография великого баскетболиста и жёсткий рассказ о том, как спортивная система использовала молодых игроков, особенно чернокожих ребят из бедных районов. Здесь рядом существуют легендарные нью-йоркские площадки, NCAA и NBA, букмекеры, мошенники, тренеры и подростки, внезапно обнаружившие, что их талант имеет огромную цену. Впереди у Хокинса — скандал, разрушенная репутация и долгая борьба за возможность заниматься единственным делом, которое он действительно умел делать лучше почти всех на свете. Это книга не только о Конни Хокинсе — это путешествие в ту эпоху американского баскетбола, из которой выросла современная NBA.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга об одном спортсмене. Но в то же время она и об американском спорте, потому что едва ли найдётся такая его сторона, с которой Конни Хокинсу не довелось столкнуться лично. Надежды и отчаяние школьных площадок гетто, колоссальное давление соревнований среди старшеклассников, беспощадная борьба колледжей за перспективных игроков, скандалы, связанные с азартными играми, чёрные списки, судебные тяжбы — через всё это прошёл Хокинс. Он выступал за «Гарлем Глобтроттерс» и играл в трёх профессиональных лигах. Он успел побывать и изгоем, и суперзвездой — и в итоге стал человеком по-своему уникальным и проницательным.

Хокинс — живое свидетельство всего того хорошего, что есть в баскетболе. На площадке грация этого гиганта ростом шесть футов восемь дюймов захватывает дух. Говорили, что для настоящего болельщика впервые увидеть игру Конни — всё равно что обнаружить на чердаке потерянного Рембрандта. Хоук по-прежнему остаётся легендой баскетбольных площадок чёрных кварталов, где его имя стало синонимом понятия «уличный баскетболист».

Конни познал и радость личных достижений, и товарищество, которое рождается из общего командного успеха. Спорт принёс ему известность, вырвал из нищеты и впервые позволил почувствовать собственную значимость. Именно гордость Хокинса и вера в свою «игру» — неповторимый стиль, принадлежавший только ему, — помогли ему пережить мучительные подростковые годы, а затем и долгие годы несправедливого изгнания. Даже сейчас его «игра» неотделима от его личности.

Но жизнь Хокинса — это также летопись коррупции, расизма, лицемерия и эксплуатации, ставших реальностью современного большого спорта. Конни мог бы стать величайшим баскетболистом всех времён. Но уже не станет. Хоук провёл восемь лет в чёрном списке Национальной баскетбольной ассоциации, будучи несправедливо замешанным в скандале, связанном с азартными играми. Душевные страдания, отсутствие первоклассных тренеров, соперников высочайшего уровня и должной медицинской помощи оставили глубокие, неисцелимые раны и в психике Хокинса, и в его игре. Кто виноват? Безусловно, правовая система, в которой малограмотный чернокожий подросток не мог добиться справедливости. Но виноваты и бессердечные, привыкшие к вседозволенности администраторы и дельцы, управляющие профессиональным спортом, — люди, раз за разом показывавшие, что владение спортивным клубом, по их мнению, ставит их выше закона.

Когда я познакомился с Конни в январе 1969 года, он всё ещё оставался изгоем. Пять месяцев спустя мне удалось написать статью для журнала Life, которая помогла очистить его имя. Отчасти именно благодаря ей Хокинса допустили в НБА, а его антимонопольный иск против лиги завершился мировым соглашением на миллион долларов.

Пока я работал над статьёй, мы с Конни подружились. Именно благодаря нашей дружбе эта книга и стала возможной. За восемнадцать месяцев, ушедших на сбор материала и работу над книгой, мы провели вместе сотни часов. Часть первого сезона Хоука в «Финикс Санз» я жил в его квартире, а он восемь недель провёл со мной в Нью-Йорке.

Не думаю, что какой-либо другой спортсмен когда-нибудь посвящал столько времени и размышлений книге, написанной другим человеком. И всё же это не книга из разряда «записано с его слов». Конни никак не контролировал её содержание. Я побеседовал более чем с сотней других людей, и Хоук, возможно, согласится не со всеми выводами, к которым я пришёл. Тем не менее Конни был откровенен и честен — во всём.

Хокинс — гордый, ранимый и глубоко эмоциональный человек. Такая откровенность — особенно когда приходилось рассказывать о собственных слабостях и выставлять себя не в лучшем свете — давалась ему нелегко. Но он ничего не скрывал:

— Может быть, это поможет людям лучше понять ребят, выросших там же, где вырос я. И, может быть, многим молодым чернокожим ребятам будет полезно узнать, с какими проблемами пришлось столкнуться мне, — тогда, возможно, им удастся избежать хотя бы некоторых из них.

Конни уже не тот напуганный, невежественный подросток, который признался в том, чего не совершал. Он по-прежнему необразован и во многих отношениях не искушён. Но перед нами умный человек. Его откровенный самоанализ, готовность открыто говорить о тяжёлом детстве и согласие на то, чтобы его слова приводились именно так, как он их произносит (его непоследовательная грамматика не исправлена под «английский белого человека»), свидетельствуют о том, насколько выросла и окрепла его личность.

Я искренне благодарен многим людям. Моим родителям и Сьюзен, которые не позволили мне всё бросить. Уоллесу Эксману — терпеливому редактору, всегда готовому помочь. Джереми Ларнеру и Роберту Вэру — за внимательное чтение рукописи и ценные советы. Барри Стейнбэку и Дэйву Мэнессу из Life, которые рискнули ради того, чтобы первоначальная статья увидела свет. Вивиан Райфф, которая печатала, печатала и печатала.

Спасибо также Эдди Симмонсу, Нэнси Хокинс, Бобу Маккаллоу, Эрни Моррису, Джину Смиту, Сильвестеру Уэллсу, Лену Литману, Джо Гордону, Джиму Маккою, Алексу Медичу, Джеки Джексону, Тексу Харрисону, Винни Брюэру, Уилки Гилмору, Тому Вашингтону, Арту Хейману, Дороти Хокинс, Хауи Джонсу, Тони Бернхарду, Фреду Хокинсу, Полу Сайласу, Билли Каннингему, Артуру Харрису, Эрлу Хокинсу, Скотти Макдональду, Джо Проски, Натану Мейзеру и многим другим, пожелавшим остаться неназванными.

Отдельное спасибо Джо Гилмартину, Дэйву Хиксу, Джиму О’Брайену и Джорджу Киседе за тексты, которые так и просятся на цитаты. Джерри Коланджело, Элу Стефану и всем, кто связан с «Финикс Санз», — за всестороннее содействие. Некоторым людям из окружной прокуратуры Нью-Йорка, чьи имена я не могу назвать, — за то, что они оказались честными полицейскими.

Джо Хакену — за то, что у него хватило смелости рассказать правду.

Ховарду Спектеру, а также Розлин и Дэвиду Литманам — за то, что открыли мне свои архивы и свои сердца.

И больше всех — Конни Хокинсу за то, что он оставался самим собой, и за то, что позволил мне рассказать его историю.

Д. В.
Нью-Йорк
Сентябрь 1971 года

1. ДОЛГОВЯЗАЯ САЛЛИ[1]

 «Из всех, кого я знал в Нью-Йорке, Конни был самым бедным».

— Билли Каннингем, «Филадельфия Севенти Сиксерс»

Полицейские машины, медленно патрулирующие улицы, пропитанные смрадом неубранного мусора. Проститутки и алкаши, толпящиеся на тротуарах возле мрачных кирпичных домов. Тесные, обветшалые квартиры, зачастую без отопления зимой и вентиляции летом, кишащие крысами и тараканами. Предоставленные сами себе дети, ожесточённые подростки с самодельными пистолетами, готовые убить за клочок территории, потому что ничего другого у них не было. Таким было гетто Бедфорд-Стайвесант, где вырос Конни Хокинс. В течение восемнадцати лет он не знал другого мира; здесь начинались и заканчивались его горизонты.

Корнелиус Хокинс родился 17 июля 1942 года, пятым из шестерых детей Дороти Хокинс. В то время Бедфорд-Стайвесант был рабочим районом со смешанным в расовом отношении населением. Но после войны белые начали уезжать, здания ветшали, санитарная служба всё реже убирала улицы, преступность стремительно росла, и Бед-Стай превратился в трущобы.

Он жил на Лексингтон-авеню — в самой заднице гетто, — под путями надземной железной дороги, с которой на улицу сыпалась сажа, а грохот поездов не смолкал всю ночь. Между разваливающимися многоквартирными домами теснились три небольших фабричных здания. На углу находился магазинчик сладостей, куда звонили, когда хотели связаться с семьёй Хокинсов, продуктовая лавка, где девятилетний Конни расставлял банки на полках, и маленький магазин, в котором за двадцать пять центов продавали лёд, потому что электрические холодильники мало у кого были. В соседнем с домом Конни здании муж с женой всю ночь держали подпольный стол для блэкджека. Через дорогу находился бордель.

Семья Хокинсов снимала четырёхкомнатную квартиру на первом этаже дома 86 по Лексингтон-авеню. Перед зданием стояли переполненные мусорные баки. Жаркими летними ночами женщины в лёгких хлопчатобумажных платьях сидели на крыльце, обмахиваясь веерами до самого утра. Номер «86» на входной двери был неровно выведен потёкшей белой краской. Стекло в двери обычно было разбито, а коридор освещала единственная голая лампочка. Штукатурка растрескалась и осыпалась. Деревянные ступени пожирали термиты.

В квартире Хокинсов горячая вода появлялась лишь время от времени. На голых стенах висели только два изображения Христа: одно — простая репродукция, другое — с подсветкой, с глазами, которые словно следили за тобой, когда ты проходил через крошечную гостиную, где спала мать Конни. В квартире было две маленькие спальни. Старшие братья, Фред и Бобби, делили одну кровать в первой. Конни вместе с двумя другими братьями — старшим Эрлом и младшим Рэнди — спал на раскладушке во второй. Когда отопление не работало, мать оставляла плиту включённой на всю ночь, а мальчики спали в пальто. Сестре Конни Лене было тринадцать лет, когда он родился. Она спала в гостиной вместе с родителями и съехала из дома ещё до того, как Хок подрос настолько, чтобы сохранить о ней сколько-нибудь ясные воспоминания.

Когда Конни исполнилось десять, мать купила подержанную двухъярусную кровать. Рэнди, который был на два года младше Конни, досталась верхняя койка. Конни и Эрл спали внизу и дрались из-за единственного одеяла, в которое Конни вцеплялся, когда ему снились кошмары о пожирающих его драконах.

Родители Конни приехали с табачных полей сельской Северной Каролины. Среди их предков были индейцы чероки. Хок думает, что его отец работал где-то на железной дороге. Он вспоминает его как «деревенского мужика», который разводил кур на маленьком пыльном заднем дворе и собственными руками сворачивал им шеи, когда хотел курятину на ужин. Конни помнит, что родители часто кричали друг на друга, особенно когда отец выпивал. Но Исайя Хокинс боялся поднять руку на жену. Фред и Бобби, которые были старше Конни на одиннадцать и шесть лет соответственно, состояли в уличных бандах и умели драться. Отец знал: тронь он Дороти Хокинс — они переломают его пополам. Вот, собственно, и всё, что Конни помнит об отце, кроме одного: когда Хоку было около девяти лет, отец однажды ушёл и больше не вернулся.

Мать Конни была крупной, простой и глубоко религиозной женщиной, которая так и не смогла до конца приспособиться к бешеному ритму и враждебности городской жизни. По воскресеньям она вставала рано, готовила и пела, слушая по радио церковную музыку. Она наряжала младших сыновей — Эрла, Конни и Рэнди — в их потрёпанную воскресную одежду и сажала на автобус, шедший по Гейтс-авеню: двадцать минут езды до воскресной школы при баптистской церкви «Корнерстоун». Конни нравилась воскресная школа, хотя иногда он засыпал прямо на занятиях. Он очень боялся Бога и с энтузиазмом пел в школьном хоре. Но когда ему исполнилось десять, он отказался от приглашения вступить в церковный хор: слишком нервничал при мысли, что придётся петь перед всей паствой.

Мальчики возвращались домой на автобусе, съедали большой горячий обед — самую сытную еду за всю неделю, — а затем вместе с матерью снова ехали в церковь и проводили там вторую половину дня. Так проходили воскресенья Конни до четырнадцати лет. Потом место воскресной школы занял баскетбол.

Когда муж ушёл — и даже позже, когда из-за глаукомы она всё ближе подходила к полной слепоте, — миссис Хокинс изо всех сил старалась сохранить семью. По меркам Бедфорд-Стайвесанта, где дети из распавшихся семей слонялись по улицам и заполняли исправительные учреждения для несовершеннолетних, ей это удалось. Ни у одного из её детей не было серьёзных проблем с законом — пока неприятности не начались у Конни.

Фред был хорошим боксёром-любителем. Местный тренер по боксу по имени Реджи Неро хотел, чтобы он перешёл в профессионалы. Миссис Хокинс хотела, чтобы сын стал проповедником. Фред нашёл компромисс и стал принимать ставки в местной подпольной числовой лотерее[2]. Бобби даже близко не подошёл к окончанию средней школы. Позже он записал несколько пластинок в составе рок-н-ролльной группы.

Когда Хоку было одиннадцать, Фредди женился и переехал в квартиру за углом, на Клифтон-Плейс. Но он часто обедал вместе с семьёй и помогал матери держать младших братьев в узде. Впрочем, миссис Хокинс помощь обычно не требовалась. С ремнём или шнуром от утюга в руках она была страшна.

Семья жила в крайней бедности даже по меркам Бедфорд-Стайвесанта. Конни вспоминает, что всегда играл чужими игрушками. В пасхальное воскресенье, когда большинство соседских ребятишек гуляли по улицам, красуясь новой одеждой, Конни сидел дома и украдкой смотрел в окно: ему было стыдно выходить в своей единственной протёртой куртке и брюках цвета хаки, которые с каждым годом становились всё короче.

— Мы ели, — вспоминает Эрл. — Вот, пожалуй, и всё, что можно сказать.

Но питались они плохо. Миссис Хокинс работала поваром в местном детском саду и умела творить чудеса с листовой капустой или свининой. Но говядина появлялась на столе редко, а иногда почти никакой еды не было вовсе. Братья Хока всё равно росли крепкими и сильными, а Конни был высоким, худым и пугающе слабым.

— Наверное, я всегда был маминым любимчиком, — говорит он теперь. — Когда у неё находилось время, она старалась меня защищать. Называла меня «сладеньким» и «Нелиусом» — сокращённо от Корнелиус. Я был паинькой в нашей семье. И я очень за неё переживал — видел, как тяжело она работает. Когда она что-нибудь мне давала, я чувствовал себя виноватым.

Отец никогда не присылал денег, и, несмотря на то что мать работала, семья постоянно жила на пособие.

— У нас нихрена не было, — вспоминает Эрл. — Но я, Бобби и Рэнди всё время ныли: «Мам, я хочу это! Мам, я хочу то!» А Конни был другим. Он ходил с картонками в ботинках и даже не говорил ей, когда ему что-нибудь было нужно. Он всегда говорил: «У неё денег нет, чего её зря дёргать?»

Братья часто помыкали им и пользовались его безотказностью:

— Они вечно мной пользовались, издевались надо мной. Заставляли ходить за них в магазин. Я уходил играть в баскетбол, возвращался домой — а они уже сожрали мой ужин. Перед своими девчонками они за мой счёт выпендривались, подкалывали меня. Когда мама начала терять зрение, мы все должны были помогать по дому — каждому поручили убирать одну комнату. Мне досталась ванная. Но они убирались так хреново, что в итоге я вычищал всю квартиру, потому что только я делал всё так, как хотела мама. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что иногда они на самом деле не хотели меня обидеть — например, когда Бобби показывал мне карточные фокусы. Но если я не мог понять, в чём секрет, а люди смеялись, мне казалось, что они смеются потому, что считают меня тупым.

Многие дети выходят из гетто жёсткими, сильными и уверенными в себе. Но для Конни, который, возможно, был бы трудным ребёнком даже в самом благополучном пригороде среднего класса, Бедфорд-Стайвесант оказался слишком тяжёлым испытанием. Он был медлительным, застенчивым, его легко было запугать. Окружение лишь усиливало эти черты, а они, в свою очередь, мешали ему приспособиться к этому окружению. Ему были нужны внимание, чуткость, возможно, даже помощь специалиста. Но все вокруг были слишком заняты одним — попытками выжить.

— Пока я не научился хорошо играть в баскетбол, мне в себе вообще ничего не нравилось, гордиться было нечем, — говорит Конни. — Я был тихим и неуверенным в себе. Казалось, у меня вообще нет никаких достоинств. Я стеснялся своей внешности. Мы все донашивали одежду друг за другом. Но братья у меня были низкие и широкие, а я — длинный и тощий, поэтому на мне всё сидело хрен знает как. Мне казалось, что я недостаточно крут, чтобы разговаривать с девчонками.

Школа пугала и угнетала его. Хок пошёл в первый класс школы № 3 — старого кирпичного здания на соседней Бедфорд-авеню. Он был полон предвкушения. Старшие ребята постоянно рассказывали о школе, и теперь туда наконец шёл он сам. Конни уже не помнит, что появилось раньше: отсутствие интереса, чувство стыда или неудачи в учёбе. Но он отчётливо помнит, что не понимал, о чём говорят учителя, и слишком стеснялся спрашивать. В те времена по телевизору ещё не было «Улицы Сезам»[3]. Первые шесть лет своей жизни он не провёл, напевая алфавит.

— Вместо того чтобы учиться, — вспоминает он, — я пытался всё запоминать наизусть, и в голове у меня всё перемешалось. Никто не мог объяснить мне, что надо делать по-другому. Эрл учился не лучше меня. Они с Бобби постоянно прогуливали. Меня всё сбивало с толку. Да и учили там вещам, которые ко мне вообще никакого отношения не имели. В книге для чтения были картинки с маленькими белобрысыми детьми, которые бегали где-то за городом со своей собакой. Я возненавидел школу, ненавидел то, что у меня ничего не получается.

С каждым годом он отставал всё сильнее. Школа № 3 была типичной школой гетто: нехватка учителей, нехватка денег, устаревшее оборудование, переполненные классы и измученные, сломленные учителя, неспособные найти общий язык с морем чернокожих лиц перед собой. На индивидуальную помощь времени не было — тем более на высокого тощего мальчишку, до которого, казалось, ничего не доходит. Конни держал свои страхи в себе и окончательно уверился, что он тупица:

— В классе мне было стыдно. Я никогда не понимал, что происходит. Боялся, что учитель меня о чём-нибудь спросит, потому что никогда не знал ответа. Мне хотелось стать маленьким, чтобы меня никто не замечал. Даже когда я знал правильный ответ, всё равно не поднимал руку: боялся, что ошибусь и все будут смеяться.

Хокинс всегда был самым высоким мальчиком в классе. Других детей его телосложение приводило в полный восторг. В десять лет его рост составлял пять футов десять дюймов — около 178 сантиметров, — а весил он всего 115 фунтов — примерно 52 килограмма. Кисти и ступни у него были огромными, а голова, остриженная почти наголо, казалась слишком маленькой для такого тела. Одноклассники прозвали его «Тощим», «Костлявым» и «Долговязой Салли».

— Я пытался скрыть свой рост — сутулился, — рассказывает он. — И старался побыстрее куда-нибудь сесть, чтобы не бросаться в глаза. В первый день занятий учителя обязательно устраивали целое представление из-за того, что мне приходилось сидеть на последней парте. Говорили: «Эй, ты, высокий! Давай-ка садись в последний ряд, чтобы остальные могли видеть доску!» А все ребята хихикали: «Эта Долговязая Салли с каждым годом всё смешнее выглядит. Если он боком повернётся — вообще не увидишь».

Самым простым способом избежать школьных унижений было просто не ходить в школу. Вскоре Хок превратился в хронического прогульщика. Друг семьи, Сильвестер Уэллс, церковный дьякон, работавший в швейном квартале, вспоминает, как много раз безуспешно пытался заставить Конни ходить на занятия. По выходным Уэллс подрабатывал: ходил по домам в местных жилых комплексах и продавал пироги и торты. Одиннадцатилетнему Конни он платил по три доллара в день за помощь. Однажды во время перерыва на обед Уэллс сказал:

— Конни, бывает, я возвращаюсь домой среди дня и вижу тебя на улице. И до меня тут слухи доходят, что ты не всегда ходишь в школу. Это правда?

Конни кивнул. Глаза его наполнились слезами.

— Я не хочу туда ходить. Эти мелкие всё время надо мной издеваются.

Хоук стеснялся и своих ног. Иногда даже Уэллс не мог удержаться от шутки:

— Конни, если у тебя ноги станут ещё больше, вместо ботинок придётся надевать автомобильные покрышки.

Хоук съёживался и пытался рассмеяться вместе с ним. Но однажды Уэллс перестал над ним подшучивать. В тот день он отвёз Конни и его мать в дешёвый обувной магазин. Конни было двенадцать, и за последний год ноги у него выросли настолько, что кроссовки натирали ему волдыри. И всё же он не хотел покупать новые.

— В магазине, — вспоминает Уэллс, — Конни просил продавца приносить ему обувь слишком маленького размера. Потом пытался втиснуть в неё ногу. Даже та пара, которую он в конце концов купил, была ему мала. Потом, уже на улице, в машине, я увидел у него в глазах слёзы.

— Конни, не надо покупать обувь, которая тебе мала, — сказал ему Уэллс.

— Надо, — всхлипнул Конни. — Все смеются над моими ногами. А они всё растут и растут.

— Послушай, ты высокий парень, — сказал Уэллс. — С твоим ростом ты бы нелепо выглядел с маленькими ногами.

— А я и высоким быть не хочу, — разрыдался Конни.

Когда Конни не мучился от стыда, он боялся. Улицы Бед-Стая пульсировали насилием. Это была эпоха уличных банд, и самые жестокие банды Нью-Йорка обитали в бруклинском гетто.

— Чтобы перейти с одной стороны улицы на другую, надо было состоять в банде, — вспоминает Хокинс. — Всё было как в войнушке. У каждой банды была своя территория, свой президент, казначей и командир. Если они ловили на своей территории кого-нибудь из другой банды, его избивали или пыряли ножом.

Банды назывались «Квинтос», «Стоункиллерс», «Чаплинс» и тому подобными именами, и когда они устраивали на улицах разборки, люди погибали. Но Конни никогда не состоял в банде. Его никуда не брали. Зато Фред и Бобби были членами банд, как и многие друзья Эрла. Это и служило Хоуку защитой.

— Банды часто за мной гонялись, — рассказывает он. — Иногда меня били. Но обычно узнавали и говорили: «Это брат Большого Хоука. Его не трогать». Фредди был Большим Хоуком, а с ним никто не хотел связываться.

Однако в школе Конни постоянно шпыняли:

— Я выглядел таким слабаком, что любой [мат], которому хотелось до кого-нибудь доебаться, находил меня и надирал мне задницу.

Отвечал он редко. Вместо этого убегал домой, а Эрл, который был всего на два года старше Конни, но рос крепким и умел за себя постоять, смеялся над ним.

— Ты пидор, Конни, — говорил Эрл. — Ссыкливый пидор. Тебя все кому не лень гоняют.

Конни молчал.

В гетто нельзя было позволять другим избивать тебя или отбирать у тебя деньги, не пытаясь дать сдачи. Если мальчишке выбивали зубы, когда он защищал свои двадцать пять центов, его за это уважали. Но Конни чаще всего просто не мог заставить себя драться. Когда ему было девять, он часто проводил время в общественном центре, где мальчикам, помогавшим каждую неделю убирать инвентарь, давали билет на субботний дневной сеанс в кинотеатре «Риджент». Конни всегда вызывался помогать. Видимо, об этом прознали. Однажды в пятницу он вышел из общественного центра с билетом в кармане и увидел подростка, жившего в нескольких домах от него на Лексингтон-авеню. Тот прислонился к машине. Когда Конни подошёл ближе, парень преградил ему дорогу.

— Привет, — неуверенно сказал Конни.

— Билет в кино у тебя?

— Ага.

— Давай сюда, пока мне самому его у тебя не пришлось отбирать.

— Но он мой, — робко возразил Конни.

— Я сказал, давай сюда! — повторил подросток, занося кулак.

Униженный Конни отдал ему билет.

После этого парень поджидал его каждую пятницу. Однажды Конни попытался дать отпор, но его швырнули на тротуар. Он никому не рассказал об этом парне, ни у кого не попросил помощи — лишь надеялся, что никто не узнает, насколько легко его запугать. В конце концов он перестал помогать с уборкой в центре и начал просто пробираться в кино без билета.

Когда Конни учился в седьмом классе школы № 3, восьмиклассник по прозвищу Дайс обожал валить его на землю. Если Конни замечал Дайса за квартал, то разворачивался и шёл в другую сторону. Однажды в пятницу вечером Эрл взял Конни с собой на вечеринку в квартиру приятеля. Из-за своего роста Хоук и без того проводил много времени с друзьями Эрла. Особого внимания они на него не обращали, зато рядом с ними он хотя бы не так бросался в глаза. Но на их вечеринках Хоук раньше никогда не бывал.

Почти весь вечер он держался рядом с Эрлом. Громко играло радио, пива было вдоволь, а в воздухе стоял странный запах дыма — позже Конни узнал, что это была марихуана. Он выпил три бутылки пива. Голова уже достаточно приятно кружилась, чтобы набраться смелости и пригласить девушку на танец, когда вдруг раздался знакомый голос:

— Гляньте, кто сюда припёрся! Да это же Долговязая Салли! Ты какого хуя здесь делаешь?

— Привет, Дайс, — неуверенно произнёс Конни.

— Рад тебя здесь видеть, Салли, — сказал Дайс и со всей силы наступил Конни на палец ноги.

— Хватит, Дайс! — огрызнулся Конни резче, чем собирался.

— Тебе не нравится, Салли? А вот это тебе как?

Одной рукой Дайс зажал шею Конни, другой полез под спортивный пиджак, вытащил самодельный пистолет и приставил его к виску Хоука.

Многие подростки в Бед-Стае, особенно члены банд, носили самодельные пистолеты. Их мастерили прямо в школе, на уроках труда, из куска металлической трубы и резинки. Из такого оружия можно было выстрелить настоящей пулей. И в пистолете Дайса пуля была.

— Дёрнешься — пристрелю, — предупредил Дайс.

Поначалу Конни не мог до конца осознать серьёзность происходящего. Музыка, толпа, пиво — всё смешалось в тумане. Ему казалось, будто он смотрит фильм и всё это происходит с кем-то другим.

— Убери пушку от моей головы, — услышал он собственный голос.

— Чувак, — повторил Дайс, — я, блядь, не шучу. Я тебе башку разнесу.

Конни поднял руку и отвёл пистолет от головы. Тут он услышал, как Эрл закричал на Дайса:

— Хорош, чувак! Отъебись от моего брата!

Дайс опустил пистолет. И в этот момент тот выстрелил. Пуля ушла в ковёр. Когда до Конни дошло, что только что едва не произошло, у него задрожали колени. Его затошнило.

— Эрл, — прошептал он, — пойдём домой. Пожалуйста.

Они ушли с вечеринки. Но в следующий понедельник после школы Дайс уже ждал Конни перед школой № 3. Он сильно ударил Хоука сбоку по голове. Конни вырвался и побежал. Когда он вошёл в квартиру, то уже чувствовал, как на виске наливается здоровенная шишка. Эрл, который в тот день прогуливал школу, стоял возле открытого холодильника.

— Кто это тебя так? — спросил он, жуя какой-то фрукт. — Тебе опять задницу надрали?

— Дайс.

— Где он? — отрезал Эрл таким тоном, что Конни сразу понял: брат сейчас разберётся с Дайсом раз и навсегда.

— На площадке возле Третьей.

— Пошли, — сказал Эрл.

Конни не терпелось увидеть, как Эрл разделается с Дайсом. Но драться Эрл вовсе не собирался.

— Ну давай, — сказал он, глядя на Дайса сквозь проволочную ограду, отделявшую школьный двор от Бедфорд-авеню. — Отпизди его, Конни.

Конни вытаращил глаза.

— Я сказал, отпизди Дайса, — повторил Эрл.

— Я не хочу, — взмолился Конни. — Ты сам, Эрл. Ну давай, чувак.

— Или ты его отпиздишь, — предупредил Эрл, — или я отпизжу тебя.

Эрла Конни боялся больше, чем Дайса. И именно этот страх заставил его действовать. Дайс настолько удивился, увидев несущегося на него Конни, что не сразу успел среагировать. Этого Хоуку хватило, чтобы ударить его в лицо и повалить на землю. Они обменивались ударами, но Конни оказался сверху, и его удары причиняли больше вреда. Он разбил Дайсу нос до крови, прежде чем Эрл растащил их.

— Это немного прибавило мне уверенности, — со смехом вспоминает теперь Хокинс. — После этого я уже не так часто давал заднюю. Но других драк, которые я выиграл, почти не помню. Ребята всё равно сбивали с меня шапку, толкали на землю, а если я пытался им помешать — били по морде. Я всё ещё оставался общей боксёрской грушей.

Но на улицах было кое-что, чего Конни боялся даже сильнее хулиганов и банд. Полиция. К тому времени, когда он перешёл в неполную среднюю школу, чернокожих жителей Бедфорд-Стайвесанта и полицейских 88-го участка разделяла пропасть ненависти и недоверия.

Когда Конни начал играть в баскетбол на школьных площадках, много времени он проводил на асфальтовых кортах школы № 45, в четырёх кварталах от дома:

— С площадки, где мы играли, был виден задний двор 88-го полицейского участка. Почти каждый день мы смотрели, как они выводят туда чёрных парней и избивают их. Били кулаками, дубинками и какими-то штуками вроде кусков шланга. И пинали. Особенно если человек падал на землю. Мы переставали играть и просто стояли и смотрели. Наверное, им было насрать, что мы всё видим. А что мы могли сделать?

Фредди, занимавшийся подпольной числовой лотереей, никогда не скрывал своей ненависти к полиции. Конни слышал, как он рассказывал, что полицейские подходили к Фредди, когда тот стоял вместе с группой белых мужчин, и:

— Белых чуваков они всегда отпускали, — говорил Фредди. — А обыскивали меня. Если ничего не находили — начинали хуесосить. Эти копы ненавидят нас за то, что мы чёрные.

Однажды вечером, когда Конни шёл домой из школы, из-за угла на двух колёсах вылетела патрульная машина и с визгом затормозила рядом с ним. Конни застыл. Он много раз видел, как на улице арестовывали чернокожих, но сейчас мог думать только о том, как неделю назад полицейский вытащил пистолет и застрелил собаку, которую сбил грузовик.

Из машины выскочил коренастый краснолицый полицейский.

— К стене! — рявкнул он, схватив Конни за руку, развернув и толкнув к стене здания. — Руки вверх. На стену их. Быстро!

Второй полицейский принялся хлопать ладонями по бокам и бёдрам Конни.

— Повернись, — холодно приказал он.

Конни был так напуган, что по-прежнему не мог вымолвить ни слова. «Не дрожи, — говорил он себе. — Если увидят, что я боюсь, решат, что я что-то натворил».

Ему приказали вывернуть карманы. При нём были две десятицентовые монеты и ключ от двери. Полицейские с раздражением переглянулись.

— Ладно, — сказал первый. — А теперь вали отсюда нахуй.

И сильно пнул Конни под зад.

Хоук поспешил прочь. Не оглядывался. Что именно искали полицейские, он так никогда и не узнал.

— Пока я учился в неполной средней школе, такое случалось ещё пару раз, — рассказывает он. — Наверное, из-за роста я выглядел старше. Я всегда боялся копов. Мне становилось не по себе, даже если полицейский просто на меня смотрел.

В седьмом классе Конни перешёл из школы № 3 в неполную среднюю школу № 258. Здание было новым, окна — большими и чистыми, а парты ещё не были изрезаны граффити, оставленными четырьмя поколениями учеников. Но крики «Долговязая Салли!» последовали за ним и туда: его рост уже достиг шести футов одного дюйма — около 185 сантиметров, — весил он 125 фунтов — примерно 57 килограммов — и теперь как никогда походил на гигантского богомола.

К тому времени его знания были настолько скудными, что успевать за классом стало попросту невозможно:

— То, что я так плохо учился, было для меня страшным позором. Ещё хуже, чем в начальной школе. Учителя при всём классе говорили, что я тупой. Как-то раз мы писали контрольную, и за несколько минут до конца урока учитель собрал работы. Наверное, он заметил, что я почти ничего не написал. Он встал и сказал: «Хочу, чтобы вы все знали: Хокинс, который сидит там сзади, — главный дебил нашего класса». И помахал моей работой. Все надо мной смеялись.

Утешало Хоука то, что среди его друзей по району школьные успехи вообще ничего не значили. На Лексингтон-авеню на стенах висело не так много дипломов об окончании средней школы.

— Мы говорили о спорте. Потом стали говорить ещё и о девчонках. Но чаще всего просто торчали на углу и до хрипоты спорили о «Бруклин Доджерс». Орали друг на друга, выясняя, кто круче — Джеки Робинсон или Дюк Снайдер. Никто никогда не говорил что-нибудь вроде: «Эй, чувак, а что я вообще собираюсь делать со своей жизнью?» Мы просто жили день за днём.

Зимой Хоук посещал школу довольно регулярно. Там хотя бы можно было укрыться от холода.

— Но когда погода была хорошая, — говорит он, — я обычно шёл в парк играть в софтбол или зайцем пробирался в метро и ехал в кино на Сорок вторую улицу.

Конни постепенно начал понимать, что даже среди своих приятелей по району он был самым бедным:

— Когда ты маленький, ты не понимаешь, что бедный. Тебя это особо не волнует. Но к тому времени, когда я перешёл в неполную среднюю школу, уже понимал, что дела у нас совсем хреновые. Даже у моих друзей почти всегда валялась в карманах какая-нибудь мелочь. У многих были бейсбольные перчатки. И одежда у них была: немного, конечно, но хотя бы можно было переодеваться раз в два-три дня. У меня не было бейсбольной перчатки, а из одежды — одни старые джинсы и пара футболок. Ну и воскресная куртка с брюками цвета хаки.

Примерно тогда Конни начал интересоваться девочками. К несчастью для него, взаимностью они пока не отвечали. Робкий, отвечавший зачастую односложно, на сердцееда он явно не тянул.

Хоук очень переживал за мать. Зрение у неё становилось всё хуже. Она по-прежнему работала на школьной кухне, но денег не хватало. Он вспоминает, как однажды утром проснулся и увидел, что мать тихо сидит на кровати в гостиной. Обычно в это время она уже хлопотала над завтраком.

— Нелиус, — сказала она, — в холодильнике есть фрукты и хлопья. Приготовь себе поесть.

Конни открыл холодильник. Внутри лежал маленький персик. И всё. Коробка с хлопьями на столе тоже была почти пуста. Он знал, что мать ещё ничего не ела.

— Мам, — сказал он, — я не голодный.

Конни торопливо натянул футболку и вышел на улицу.

— Я считал её величайшей женщиной на свете, — говорит он. — И до сих пор так считаю. Я любил её за независимость, за то, что она одна нас вырастила, за её доброту, за её простодушие. Она закончила всего три класса, но была честной, простой женщиной с Юга. Она так тяжело работала ради нас, а я так сильно её любил. Только не знал, чем ей помочь.

У Хоука было несколько способов раздобыть деньги. Он был одним из лучших в районе игроков в бросание монет, и перед каждым броском сосредотачивался так, словно метал не одноцентовик, а золотую десятку.

— Это было почти как работа, — говорит Конни. — Я ходил по квартирам и спрашивал, нет ли у людей пустых бутылок. Сдавал их по два цента за штуку, а деньги пускал на игру. Мы с одним парнем по имени Теодус, он был года на три старше меня, играли лучше всех. Ходили по району, искали, с кем сыграть. За день можно было поднять пару долларов. Но потом со мной уже никто не хотел играть.

Он также понемногу воровал. Таскал виноград с тележек уличных торговцев и с прилавков продуктовых лавок. Воровал комиксы и шоколадные батончики. Но этим его преступная карьера и ограничилась:

— Меня ни разу не арестовывали, но я всегда ссал. Люди говорили, что из меня получился бы лучший грабитель в мире — руки-то у меня были огромные. Но от преступной жизни меня спасла моя спина. По ней прямо посередине шла широкая жёлтая полоса[4].

Хоук успел поработать в нескольких местах. В начальной школе по утрам разносил газеты. Летом, когда ему исполнилось девять, расставлял банки и подметал пол в продуктовом магазине на углу. В одиннадцать лет начал по выходным работать у мистера Уэллса, друга семьи, помогая ему продавать торты. Они поднимались на лифте на верхний этаж одного из домов жилого комплекса Сэндс-стрит, а потом спускались по лестнице, стучась в каждую дверь.

— Мы жили через дорогу друг от друга, наши семьи были близки, — вспоминает Уэллс. — Он был хорошим, честным мальчиком, хотя иногда любил пошалить.

Если Уэллс не успевал развезти торты, Конни торговал на одном этаже, пока тот обходил другой. Они договорились, что в конце дня Хоук может забрать себе один торт, а также любой торт, который случайно помнётся во время переноски. Когда Конни торговал самостоятельно, обратно он неизменно возвращался с одним помятым тортом.

— Я решил не полагаться на случай, — признаётся он. — Просто наступал на коробку.

Уэллс никогда ничего ему не говорил. Как не комментировал и одно любопытное явление, наблюдавшееся почти каждый раз, когда Конни оставался присматривать за тремя маленькими сыновьями Уэллса: холодильник словно опустошался сам собой.

Стоило Уэллсу с женой уйти на вечер, как Конни звал в гостиную шестилетнего Фредди, четырёхлетнего Сильвестера и двухлетнего Гарри.

— Давайте играть в ковбоев и индейцев, — предлагал он.

Потом доставал верёвку и несильно связывал всех троих.

— Попробуйте выбраться.

Через несколько минут мальчишки уже были свободны.

— Видите, как легко. Давайте ещё раз.

Дети всегда соглашались. Но на этот раз Хоук уже крепко связывал их верёвкой вокруг пояса.

А сам отправлялся на кухню.

— У них в холодильнике всегда оставалось что-нибудь со вчерашнего, — ухмыляется он. — Мясо, холодная курица и обязательно куча торта. Я устраивал себе пир. Дети понятия не имели, что происходит. Из гостиной им меня на кухне не было видно. Я держал их связанными, пока мне не начинало казаться, что они вот-вот разревутся. Тогда развязывал. Мистер и миссис Уэллс ничего не говорили про опустевший холодильник. Наверное, понимали, что дома я почти ничего не ем.

Возможно, из-за скудного питания Конни спал ненормально много. Он часто вырубался ещё до ужина, его не удавалось разбудить, когда накрывали на стол, и он спал до самого утра. Сон у него был необычайно глубоким. Даже после десяти-двенадцати часов его было трудно растолкать. А проснувшись, первые несколько минут он обычно вообще плохо соображал.

Однажды, уже в старшей школе, Конни проспал все выходные, вставая только в туалет. Соседи говорили его матери, что у него «сонная болезнь».

Была в нём и какая-то полная апатия. К тринадцати годам Конни стал необычайно вялым и перестал по-настоящему переживать из-за чего бы то ни было. Он играл с друзьями, веселился вместе с ними, но часто словно не замечал, что происходит вокруг. Он замыкался в себе, но при этом вовсе не пытался разобраться в собственных мыслях и чувствах.

— В моей жизни всё было как-то неправильно, — вспоминает он. — Люди говорили, что я тупой. Говорили, что я уродливый и слабый, и мне казалось, что они правы. Я стыдился самого себя и уже начинал понимать, как тяжело живётся маме и насколько на самом деле бедна наша семья. Мне казалось, что ничего уже не изменится. Поэтому я просто старался поменьше обо всём думать.

Но в одной области у него явно были способности — в спорте и играх. Хоук не только мастерски играл в бросание монет: он выиграл чемпионат по игре в шарики и отлично играл в стикбол[5]. А главное, к четырнадцати годам Конни уже вовсю использовал свои огромные кисти и длинные руки и был звездой школьных баскетбольных команд в школе № 3 и неполной средней школе № 258.

Но Конни Хокинс не любил баскетбол.

— Я играл постоянно, — говорит он, — но особого удовольствия не получал. Я играл хорошо, но не настолько, чтобы вокруг меня поднимали шум. А ещё во время игры меня постоянно толкали, пихали, били. Я уставал. Меня вообще трудно было чем-нибудь заинтересовать. Я просто плыл по течению и всё время был подавлен из-за самого себя.

Продолжение следует...

[1] «Долговязая Салли» (Long Tall Sally) — название знаменитой рок-н-ролльной песни Литл Ричарда 1956 года. Прозвище обыгрывает необычайно высокий рост и худощавое телосложение Хокинса.

[2] Числовая лотерея (numbers game) — чрезвычайно популярная в американских городах нелегальная азартная игра, особенно распространённая в бедных районах в первой половине XX века. Игрок ставил небольшую сумму на комбинацию цифр, а выигрыш зависел от ежедневно определявшегося числа.

[3] «Улица Сезам» (Sesame Street) — американская образовательная детская телепередача, выходящая с 1969 года. С помощью песен, кукол и игровых сцен она обучала маленьких детей буквам, цифрам и основам чтения. Хокинс родился задолго до её появления.

[4] В американском разговорном английском yellow («жёлтый») традиционно ассоциируется с трусостью. Хокинс шутит, что от преступной жизни его спасла не порядочность, а собственная трусость.

[5] Стикбол (stickball) — уличная игра с мячом и палкой, очень популярная в Нью-Йорке в середине XX века, особенно в небогатых районах. По сути, это дворовая разновидность бейсбола. Вместо нормальной биты часто использовали ручку от швабры или метлы, а вместо бейсбольного мяча — небольшой резиновый мяч. Играли прямо на улице: канализационные люки, припаркованные машины, стены домов и другие ориентиры могли выполнять роль баз или границ поля.